Таким образом, Кирога оказывается главой нового движения, стремящегося реорганизовать Республику. Можно было бы сказать, что он открыто готовит заговор, но все эти его настроения и вызывающие поступки не воплощаются в конкретные дела.
Отсутствие деловых навыков, пастушеская леность, привычка полагаться во всем на террор и, возможно, непривычность той новой сцены, на которой ему приходится действовать, парализуют мысли, обрекают на пагубное выжидание, которое в конце концов опутывает его и вручает связанным по рукам и ногам коварному сопернику. Не осталось никаких иных фактов, которые свидетельствовали бы о намерении Кироги действовать немедленно, кроме его тайных сношений с губернаторами глубинных провинций и резких высказываний, повторявшихся и унитариями, и федералистами; однако первые не решаются отдать свою судьбу в руки подобного человека, а вторые отворачиваются от него как от дезертира.
Пока Факундо пребывает в столь опасной бездеятельности, все ближе, извиваясь, подползает к нему удав, собирающийся удушить его. В 1833 году Росас был занят своей фантастической экспедицией, армия действовала на юге провинции Буэнос-Айрес, и оттуда он наблюдал за правительством Балькарсе. Немного позже провинция Буэнос-Айрес стала сценой, на которой развернулось одно из небывалых представлений. Вообразим себе, что произошло бы, если бы могучая комета приблизилась к Земле: вначале всех охватывает тревога, затем распространяются глухие, неясные слухи; и вслед за этим начинаются колебания земного шара, сорванного с привычной орбиты, и, наконец, судорожные сотрясения — рушатся горные хребты, наступает катастрофа и воцаряется хаос, предшествующий очередному этапу творения, свидетелем которого всегда оказывается наша Земля.
Таково влияние Росаса в 1834 году. Власти Буэнос-Айреса ощущали себя все больше и больше вовлеченными в его деятельность, все более скованными, все более зависимыми от Героя Пустыни. Каждое его выступление содержало либо выговор, либо превышающие все разумные пределы требования, либо небывалые претензии. Пампа перестала подчиняться городу, и теперь надо было направлять уже самому Росасу просьбы унять его сторонников; затем беспорядки начались в городе, на улицах появились вооруженные люди, стреляя, они верхом носились по городу, и от выстрелов гибли прохожие. Беспорядки, подобно раковой опухоли, разрастались день ото дня, подбираясь к самому сердцу: зародилась эта опухоль в становище Росаса в пампе, оттуда перешла в городское предместье и затаилась в определенной прослойке — среди мясников, которые и стали главными подстрекателями беспорядков.
В 1833 году правительство Балькарсе пало под натиском пампы, хлынувшей в город. Партия Росаса с жаром трудилась, чтобы проложить светлый и широкий путь Герою Пустыни, он уже был здесь, рядом, готовый получить заслуженный приз — власть; однако федералистская партия города все еще насмехается над ним и собирается оказать ему сопротивление. В разгар конфликта собирается Палата Представителей, правительство обезглавлено, призывают генерала Виамонта[352], тот поспешно является в домашнем платье и принимает полномочия губернатора. Ненадолго создается впечатление, что порядок восстановлен, и бедный город вздыхает с облегчением; но затем вновь начинает витать тревога, воцаряется та же смута, опять появляются всадники, они скачут по улицам и избивают прохожих плетьми. Невозможно передать состояние, в котором живет народ на протяжении двух лет, эта обстановка умышленно творимого развала не поддается объяснению. Вдруг раздается стрельба, и хлопанье закрывающихся дверей катится от квартала к кварталу. От кого они прячутся? Почему запираются средь бела дня? Кто знает?! Говорят, что идут... видели каких-то людей, кто-то слышал отдаленный топот копыт...
Как-то раз шел Факундо Кирога по улице в сопровождении адъютанта. Увидев бегущих по улицам людей во фраках и женщин, спасающихся неизвестно от чего, он останавливается, бросает презрительный взгляд на них и говорит своему спутнику: «Народ помешался». Факундо прибыл в Буэнос-Айрес вскоре после падения Балькарсе. «Все сложилось бы иначе, — говорил он, — если бы я был здесь». «А что бы вы сделали, генерал? — возразил один из тех, кто слышал его слова. — У Вашей Светлости нет влияния на народ Буэнос-Айреса». Кирога же, тряхнув черной гривой и сверкая глазами, отвечал коротко и сухо: «Слышь, я вышел бы на улицу и сказал первому, кто мне попался: иди за мной! — и он пошел бы за мной!» Речь Кироги была полна такой мощной силы, столь внушителен был его вид, что неверующий в страхе опустил голову, и долго никто не отваживался разомкнуть уст.
352