Наука благодаря романам Уэллса прорывалась в общеидеологическую сферу, как до этого она прорывалась в нее благодаря публицистике Хаксли. Но прорыв, произведенный Уэллсом, был глубже и шире. Хаксли-литератор апеллировал к той же логической способности человеческого разума, что и Хаксли-ученый. Уэллс этим не ограничивался. Его романы имели огромное эмоциональное воздействие на читателей. Наука и искусство были для Уэллса в чем-то неразделимы. Так же неразделимы оказались для него чувство и мысль. Мысль — то же чувство, только более утонченное, говорил он. К мысли он не раз подводил через чувство. Чтобы выполнить заветы своего учителя, Уэллс должен был начать работать в области, которую тот считал запретной. В ней в этот момент лучше всего совмещались истины, найденные наукой и литературой.
Хаксли считал, что, кроме Искусства и Науки, существует еще одна область, определяемая более высоким, объединяющим по отношению к ним понятием, — Культура. Именно в этой области научная и художественная мысль, взаимодействуя и взаимовлияя, преобразуясь иногда удивительным образом, дают самые зрелые свои плоды. Фантастика Уэллса была одним из них.
Т. ЧЕРНЫШЕВА
Научная фантастика и современное мифотворчество
Мысль о том, что научная фантастика представляет собою нечто подобное мифам, не нова, она явилась еще у О. Стэплдона, когда он в предисловии к своему роману “Последние и первые люди” писал, что впечатление, которое этот роман должен произвести на читателей, ближе к тому, которое производит миф, а не науки или искусства.
Но, прежде чем получить право говорить о мифологии применительно к явлениям наших дней, необходимо уточнить целый ряд вопросов. Начнем с самого понятия “миф”.
В современной науке накопилось уже множество определений мифа, разноголосица мнений и обилие весьма противоречивых суждений по этому вопросу не раз отмечались исследователями.
Ф. Вайманн пишет, что “понятие “миф” имеет сегодня ряд несовместимых толкований”. Одной из причин разноречивости является то, что самые различные науки — “философия, этнология, народоведение, антропология, наука о древности, история религии, психология …высказывают собственное понимание мифа”[19], поскольку изучают различные проявления мифотворчества, разные стороны и свойства его. Добавим, что и в литературоведении, изучающем отношения мифологии и поэзии, нет единого взгляда на миф. Определения, подобные тому, которое дает В. Я. Пропп (“рассказ о божествах или божественных существах, в которых народ верит"[20]) или Тренчени-Вальдапфель (“предания, повествующие о богах и героях”[21], уже не могут вполне удовлетворить современную науку. С. Аверинцев называет их “формалистической концепцией мифа”[22]. Встречаются попытки рассматривать миф в первую очередь как идеологию; для А. Гулыги миф — это прежде всего “сознание толпы, слепо повинующейся возникшим в ней или внушенным ей предрассудкам”[23].
Очевидно, все эти взгляды на миф имеют право на существование, ибо древний миф является одновременно и повествованием, и идеологией и удовлетворяет еще десятки различных социальных нужд.
К сожалению, нередко в разного рода определениях мифа выделяется и абсолютизируется одна из его функций, тогда получается крен в одну сторону, и общая картина неизбежно искажается. Особенно часто это происходит при сопоставлении каких-то явлений современной духовной жизни общества с древним мифотворчеством. Так получилось у А. Гулыги, когда он, исследуя идеологические функции так называемого “социального мифа” в современном капиталистическом обществе, функционально объединяет его с древним мифотворчеством и приходит к выводу, что миф — “это модель не столько мира, сколько поведения”, и, хотя в мифе “откладываются первые крупицы знания, он в целом имеет к познанию весьма слабое отношение”[24].
Разумеется, среди определений мифа можно найти такие, которые утверждают нечто совершенно противоположное. Но мы сразу оговоримся, что из всех разнообразных функций мифа нас сейчас будет интересовать как раз та, которую практически отрицает А. Гулыга, — отношение мифа к познанию, хотя мы отлично понимаем, что нельзя мифологию свести только к познанию.
То, что даже в самых примитивных мифах отражаются знания людей об окружающем мире и о себе самих, не подлежит сомнению. Некоторые исследователи считают даже накопление знаний основной функцией древней мифологии. Однако накопление знаний и познание действительности, очевидно, не совсем однозначные понятия. На этом основании А. Гулыга и отрицает отношение мифа к познанию. С таким мнением трудно согласиться, ибо в этом случае пришлось бы отвергнуть активность творческого сознания человека на ранних ступенях его развития. Как ни слабо было развито сознание человека, создавшего мифы, это было уже человеческое сознание, так как человек стремился объяснить окружающую действительность, нащупывая какие-то причинно-следственные связи между явлениями; и если уж искать всеобъемлющее определение — мифа, то нельзя забывать, что “мифология есть мышление на определенной ступени человеческого развития”[25]. А мышление не развивается и вообще не существует вне процесса познания.
20
В. Я. Пропп, Исторические корни волшебной сказки. Ленинград, Изд-во Ленинградского государственного ордена Ленина университета, 1946, стр. 16.
22
С. Аверинцев, “Аналитическая психология” К.-Г. Юнга и закономерности творческой фантазии. “Вопросы литературы”, 1970, № 3, стр. 115.