— Теперь тебе направо, я буду ждать здесь.
Смоль замирает неожиданно, я едва не вылетаю из седла. Поляна, костер, кибитка, обшитая разноцветными лоскутками. У огня сидит старая цыганка, ворочает угли. Я спрыгиваю на землю и становлюсь напротив нее:
— Заговори меня от беды и пули.
— Ты приходишь сюда второй раз, — не поднимая головы, говорит она. — Кем ты хочешь стать в нашей жизни теперь?
— Как и прежде, конокрадом.
— Зачем тебе это, крестовый? Коней уже давно никто не покупает.
— Мне не нужны деньги, я хочу испытать себя. Только пройдя испытание, я смогу понять ваш мир.
— Хорошо, — говорит старуха. — Иди вдоль ручья и встретишь мою дочь, Азу. Она заговорит тебя от беды и пули. Но передай ей, пусть оставит уязвимой твою правую руку.
— Зачем?
— Так надо, крестовый. За все платить надо. И потом, не так страшно потерять руку, как веру. Если ты опять забудешь мои слова, у тебя останется всего одна попытка вернуться в этот мир. Всего одна.
У Азы черные огромные глаза и холодные ладошки. Она гладит меня по левой щеке, будто хочет найти там что-то.
— Ты опять пришел к нам? Хочешь узнать, о чем шепчет трава и почем фунт лиха? Желаю тебе непогод.
— Чего ты еще пожелаешь, Аза?
— Чтобы ты все-таки стал конокрадом.
— Я украду лучший табун, что есть в этих местах, и приведу его тебе. Приведу, чего бы это ни стоило.
— Даже руки?
— Чуть не забыл. Мать велела тебе передать…
— Знаю, знаю. Хорошо, что ты вспомнил. Не так страшно потерять руку, как веру.
— Не говори со мной загадками. При чем здесь вера?
— Я отвечу, но сначала ответь ты: зачем приходишь в наш мир?
— Я устал жить в своем. Я хочу мчаться на лошади, я хочу дорог и костров.
— А если лошадь споткнется, дорога пропадет, костер обожжет?
— Пусть лучше так!
— Прошлый раз ты говорил эти же слова, — грустно замечает она. — Но когда пуля должна была обжечь твою щеку…
— Я не помню этого.
— Ты не хочешь этого помнить. Ты видел сегодня твоего двойника, Всадника? Рана досталась ему. Помни: свой долг нельзя оплачивать чужими деньгами. Так велика ли плата — рука за веру?
Вместе с Всадником ужами скользим по высокой траве. Мое тело никогда еще не было таким сильным, каждая мышца дрожит от возбуждения, кипит застоявшаяся кровь. Я, наверное, рожден для этого мира, рожден конокрадом…
— Держись правее, — шепчет Всадник. — Там лучшие скакуны табуна. Путы режь так, чтоб не поранить им ноги. Держи кинжал.
Я у копыт рослого белого коня. Он по-звериному скалит зубы, и дрожь охватывает его от копыт до холки. Тихо ты, дуралей, не надо бояться меня, я конокрад, твой друг. Я сниму тебе путы, и ты станешь таким же свободным, как и я. Мы будем с тобой выдумывай, тропы, и Аза вплетет в твою гриву траву, которая убережет тебя от беды и пули.
Беги, расчесывай гриву гребенкой сосны…
— Нас заметили, — кричит Всадник, прыгая в седло своего коня. Спасайся, иначе… иначе…
Смоль рядом. Через мгновение я уже скачу. Поют вокруг пули. Они не страшны мне. Скоро меня и ветру не догнать!
Но петля обвивается вокруг тела и сбрасывает меня с седла. От падения я совсем не чувствую боли. Но слышу, как вскрикивает Всадник.
— Кто ты и откуда?
Что им ответить? Все, как было?
Значит, так. Черт меня дернул в слезливый пакостный день поехать в лес, заплутать там в трех соснах и, как я это довольно часто делал в последнее время, начать проклинать судьбу, никчемную и путаную свою жизнь. Жизнь, скупую на события, сонную, тягучую, в которой вчера равно завтра, и нет просвета для взгляда и мысли… Наверное, я все это говорил слишком громко, потому что человек, вдруг возникший в мокром сером тумане впереди, направился прямо ко мне и, остановившись не напротив, а сбоку, — я было хотел повернуться к нему, но он неправдоподобно быстро, как на киноэкране, ускользнул в сторону и опять замер на линии плеч, — сказал: «Если хочешь… Я жду тебя завтра у реки». Так я получил три попытки для того, чтобы изменить жизнь. В первый раз мне не повезло: мы не успели освободить табун, нас заметили. Мы уходили в степь, и рой пуль жужжал за спиной. Тогда у меня уязвимой была лишь щека, и я почувствовал, что пуля обязательно вопьется в нее, и закричал, и… Но теперь я не повторю ошибки, я не боюсь пули.
— Кто ты и откуда?
— Это так важно для вас? — смеюсь, глядя на них.
Они все на одно лицо. Они поразительно похожи на Всадника, разве что сонливей глаза. Скорее всего и они мои двойники, и они — это я, только в иной ипостаси.
— Важно, — слышу тусклые суровые голоса.
— Я не желаю отвечать, я не боюсь вашего наказания! И теперь вы уже не удержите меня от полной свободы! Будете меня вешать или расстреливать? Веревка порвется, а пуля не пробьет сердца.
— Мы поступим по-другому, как вору, отрубим тебе правую руку.
Пот бисером выступил на лбу:
— Не-е-ет!
— Да перестань ты кричать!
Открываю глаза. Яркие огни ресторана, река в двух шагах. Надо мной Вольдемар.
— Ты чего это после одной рюмки отключился? Валяешься на песке.
Еле нашел тебя. Слаб ты, братец, слаб.
— Я не пьян, я не спал, я… Ты никого тут больше не видел?
— Чувствую, опять сказки мне готов рассказывать, да? Ну и чудак! Оставь это на потом, а сейчас к столику пойдем, нас уже ждут. Знаешь, официант не надул: девочки что надо! Берешь себе черненькую, она, мне кажется, на цыганку твою похожа, о которой ты мне голову морочил.
Мы идем к ресторану. Здесь, вдали от города, кажется, что это светящийся сказочный дворец. Отблески электрического огня разносятся далеко от здания и освещают песчаную косу, уходящую далеко в реку.
— Смотри, — говорит Вольдемар. — Смотри, что это за чудак с лошадью стоит? Вон, на косе? Однорукий, щека разорвана… Чего он на нас пялится, чего ему надо?
Знаю: теперь у меня осталась третья, последняя попытка. Мне невыносимо трудно поднять голову и посмотреть на Всадника.
И в тот день после обеда Рате, подтягиваемая ликующим Урсом, вышла на прогулку. А когда она вернулась, робот-прислуга вручил ей толстый конверт. Рате вскрыла послание, вытащила толстую пластиковую карточку и, едва глянув на текст, плюхнулась на стул.
Тетрас Джонтис, директор станции акклиматизации водорослей Дейнеры, после обеда вернулся (на работу, насвистывая популярную песенку «Не уходи, моя милашка…». Ресторан «Дейнера» славился прекрасной кухней и безупречным обслуживанием (и клиенты, и кельнеры — только мужчины). Кроме того, сегодня Джонтис наконец-то встретился с одним нужным человеком из Центрального Координационного Управления…
Наша конституция утверждает, что положение любого человека в обществе — его повышение или понижение в должности, если употреблять это бранное слово — карьера, — зависит только от деловых качеств и способностей конкретного лица. Это величайшее достижение цивилизации Кванки: электронный мозг Координационной службы знает о каждом ее жителе все и каждому воздает по заслугам.
Тетрас Джонтис считался лояльным гражданином, однако наивным его никто не называл. Тетрас уважал электронный мозг, но не верил, что и здесь нельзя прибегнуть к помощи друзей или добрых знакомых. Да, о деловых качествах человека судит электронный мозг. Говорят, он беспристрастен, правдив, неподкупен и так далее — как любая хорошо отлаженная машина. Однако кто обслуживает все оборудование, кто вводит в электронный мозг данные о том или другом гражданине, о его работе и личной жизни? Люди! А ведь любого из нас можно охарактеризовать и чуть лучше, и чуть хуже, можно некоторые заслуги забыть или посчитать их недостойными внимания, а некоторые грешки — вспомнить…
Вот и Бладас Дианас, человек, с которым сегодня обедал Джонтис, работал техником при электронном мозге. Встретились они совершенно случайно, хотя следует заметить, что Джонтис не просто так целый месяц ходил только в «Дейнеру». Он знал привычку техника каждый день обедать в другом ресторане и верно рассчитал, что рано или поздно тот заглянет и сюда. И наконец-то Джонтису повезло, как везет каждому, кто упорно идет к своей цели. Непринужденная беседа, хорошие манеры — кажется, техник остался доволен встречей. Между вторым и десертом Тетрас разузнал, где Бладас Дианас собирается обедать в ближайшие дни. Завтра и послезавтра — пока еще нет, торопиться не следует, а вот потом Джонтис случайно заглянет в «Бому». Пообедать… Одна встреча, вторая, третья. Через месяц можно будет техника и домой пригласить.