Тишина бывает разная: тишина, когда мышь в углу скребёт; тишина, когда только жаворонок в небе; тишина, когда ещё выше, чем жаворонок, где звёзды ночью, и не слышно как они падают, а только видно. Когда шорохи и страхи – тоже тишина; когда далеко «звонит колокол» – тишина; покойник в доме – снова тишина, хотя не совсем – потому что в такую тишину стучатся думы. Чтоб услышать тишину, надо самому стать тишиной.
У нас тишина повисла, как кисель, сквозь который протискиваются слова; всхлипывает, покашливает кто-то, сморкается в платок; снова слова: «…просто прелесть… лакомый кусочек…» – странные слова для случая, когда речь идёт о покойнике на столе или, правильнее сказать, о покойнице – странные слова – не правда ли? – «…бёдра у неё, как будто…» На самом деле не странные, потому что в кисельной тишине не всё слышно, только часть их (слов), а если прислушаться и услышать – они звучат скорбно: …она была просто прелесть… она была лакомый кусочек… а бёдра у неё, когда она проходила мимо, стоили всех любовных историй, сочинённых сочинителями: про Авраама и Сару, про Исаака и Ребеку, про Абеляра и Элоизу… – жалко, что теперь уже ушло, и кто знает, встретится ли ещё в жизни такая, встретится ли такая красота, чтоб от одного только вида приходить в восторг. Мороку в кисель, ещё подбавляет, в тональности си минор, тот же, Фредерик Шопен, чей дух, с тех пор, как он сочинил сонату, хочет он или не хочет того, обречен витать над каждым цивилизованным покойником…
И тут, поверх Шопена частушка разнахальная:
и ромашка моя
и Воробушек!
Но, вострубил Ангел; и сделались град и огонь, смешанные с кровью…73 вот-вот, это – смешанные с кровью! Доброе утреццо, Вы проснулись? Как настроеньиццо? – вовсю защебетал телефон, голосом и голосами всех, которых уже и бессмысленно перечислять. Что-то звучало наподобие: «Пётр Анисимович! Пётр Анисимыч! Петя! Друг! Аниска! Петух!» Дверь распахнулась, товарищи, коллеги и подчинённые ринулись…
Пётр Анисимович, понимая, что его втягивает эта первая, эта самая первая, первей и реальней которой не бывает реальность, пытался противостоять… и не хотелось просыпаться, нет, он не хотел, чтоб снова, как и вчера: чтоб Пётр Анисимович Крип умылся, попил чай…солнце чтоб, тоже не предвещало ничего хорошего, будто мир на самом деле перевернулся, и светило светило на какую-то другую сторону… не хотел подниматься по лестнице, входить в свой кабинет, главного редактора издательства «Z», что фасадом выходит… да кому какое дело, куда фасадом выходит издательство «Z»!
Чтоб на столе лежала рукопись. Чтоб кто-то расследовал, обнаруживал, обвиняял…
И поэтому, Пётр Анисимович насильно закрыл глаза и увидел ещё один, короткий сон.
ВТОРОЙ СОН ПЕТРА АНИСИМОВИЧА
Настроение: Отвратительное.
Музыка: Музыки нет.
Петру Анисимовичу снится, что он – Бог. Он Бог! Какой Бог? Ему дали выбрать из множества, в кого он мог воплотиться, и Пётр Анисимович не выбрал нашего библейского, с пушистой подстриженной бородой и добрыми глазами, даже не бога выбрал, а богиню под названием Тлальтекутли, полную во всех своих суставах головами и зубастыми ртами, которыми она кусалась, как дикий зверь. И как только Пётр Анисимович Тлальтекутли обрёл все эти рты и зубы, бросился он на всех, которых уже бессмысленно перечислять, и стал их кусать, да так, что все облились кровью… и еще Пётр Анисимович отрубал им головы, четвертовал, сжигал на кострах, всех этих Бимовых и Бомовых, и Еврея в пейсах, и даже варил их в кипящей смоле, как это делают с настоящими шпиками и филёрами.
и ромашка моя
и Воробушек!
Можно ли более исказить: …кесарево кесарю, переведя: …запрещает давать подать кесарю? Но можно ли, и вернее отгадать эту филологическую загадку? потому что если Божие Богу, то Богу всё, потому что и кесарь под Богом!
Но, Пётру Анисимовичу теперь, неинтересны всякие эзотерические измышления и догадки поражённого поисками архаических и символических знаний ума.
Ему снится, что он Бог. Смешно. От этой всесильности и божией вседозволенности возбуждённый и держащийся за себя Пётр Анисимович хочет проснуться.
– Извините, – еврей в пейсах останавливает Крипа Петра Анисимовича и отрывает от рукописи, – извините, уважаемый, – говорит Еврей в пейсах, – но мне кажется, что Вы перескочили на другую страницу, или как-нибудь начали читать не с того места, или как-то, может, и с того, но не так. Я уверен и точно знаю, уж поверьте мне, одному из соавторов и консультанту, мешанина началась с того места, где «проваливается в тишину» и «Тишина бывает разная».