Ануш Георгиевна вцепилась в мужа, повисла на нем. Подошли двое незнакомых, заплаканных, ухватили под руки, увели. Анечка приложила платок к сухим красным глазам. Илья обнял ее за плечи, поддержал, засопел Толстый.
Наконец впустили внутрь. Конь не стал пробиваться в первых рядах, уступил дорогу жаждущим. Дико закричала заслоненная провожающими Ануш Алексанян. Этот крик, переходящий в причитания, никто другой не смог бы издать. Медленно двинулась очередь. Конь снова оказался рядом с ребятами. Аня пошатнулась. Остановилась.
— Я не могу, — сказала она в пустоту.
Ануш Георгиевна не кричала уже, бормотала тихонько. У Коня душа разрывалась. Он взял Анечку за руку и повел вперед. Повел к гробу, хотя и сам хотел остаться у входа, не видеть.
— Это не он! — радостно воскликнула Анечка. — Это же не он!
На нее зашикали. Покойник и правда не был похож на Алексаняна, преподавателя философии, — нарумяненный, солидный, аккуратно причесанный, одетый в костюм. Анечка улыбалась:
— Это же не он!
Появился рядом Илья, оттащил ее в сторону. Стас стоял рядом с гробом. В домовине кто-то оставил книги, кто-то положил пачку сигарет.
На кладбище людей стало больше. Конь совершенно потерялся в этой холодной круговерти, в окружении плачущих, проклинающих, молча кусающих губы. Была раскрытая могила, был гроб — лицо Артура открыто, и мать гладит его, гладит, целует, потом мать уводят, силой оттаскивают, но она вырывается, падает на тело, кричит. Плачут студентки. Рыдает незнакомая девица, бьется в истерике. Кто-то нервно курит, пахнет табаком. Молчание. Гроб закрывают. Крик матери — гроб опускают в яму. Комья земли ударяют по деревянной крышке.
Потом клали цветы и сигареты. Тряся брылами, исходила пафосом деканша Опа.
Ануш Георгиевна теперь стояла рядом со свежим холмом. Молчала. Разлили водку по пластиковым стаканчикам. Голодные взяли бутерброды. Родственники замерли. Ануш Георгиевна запрокинула голову — чтобы слезы не текли по щекам. И заговорила тихо:
Даже много лет спустя, когда Конь видел мать, потерявшую сына, он слышал этот тихий, исполненный любви, срывающийся на шепот и плач голос, читающий стихи.
Глава 10
ИЗОЛЯТ
В гробу было тесно — не шевельнуться. Руки прижимало к бокам, ногами Ник не мог двинуть, и на грудь давили тонны земли, даже через крышку — давили.
В могиле, в деревянном ящике. Нечем дышать. Ник попытался облизнуть губы, но что-то мешало, что-то мертвое во рту. Разбухший язык? Или так ощущается подвязанная челюсть? «Да меня же живым похоронили!» Он напряг все мышцы, и тело отозвалось болью. Зато удалось открыть глаза.
Непереносимо-яркий дневной свет.
Значит… умер? И сейчас кто-нибудь примется судить, взвешивать его поступки, измерять и подсчитывать.
Ангел ли, демон тронул Ника за плечо, и он замычал от ужаса.
— В порядке, — сказал некто, — пульс стабилен. Очнулся. Никита! Никита Викторович!
Тень заслонила потустороннее сияние. Ник снова замычал и забился.
— Никита Викторович! — настойчиво продолжила тень. — Вы меня видите? Вы понимаете, кто вы?
Ник затих. Он ничего не понимал, кроме, пожалуй, одного: жив. В окружении врагов. В больнице, возможно.
— Ремень снимите, — скомандовала тень, — язык он не прикусит.
Проворные руки освободили язык Ника — изо рта вытащили полоску дубленой кожи. Ник снова напряг мышцы и понял: он привязан к койке. Как буйный. Как эпилептик, иначе зачем вкладыш в рот?! Говорить пока не получалось, настолько пересохло во рту.
— Который год? — монотонно вопрошала тень, так и не оформившаяся в человека. — Месяц? Число? Как ваша фамилия? Где вы живете?
Ник пытался отвечать, но путались мысли и кружилась голова.
— Нет, — буркнули другим голосом, — не думаю, что он вас понимает. Сумеречное состояние сознания. Вас же предупреждали.
— Термины-то не перевирайте. Я в первую очередь — врач, а потом уже — палач! — вскинулась тень. И оказалась мужчиной лет тридцати пяти: белый халат, круглые очки, подчеркнуто интеллигентская бородка.