У Ника сдали нервы. Пригибаясь, прижимая сумку с нетбуком к животу, он бросился к двери. Все несколько секунд бега ждал выстрелов, боли, темноты. И удивился, когда убийцы, вместо того чтобы открыть пальбу, кинулись наперерез. Они не принимали худощавого «профессора» в расчет — какой из него боец, в самом деле, соплей перешибить можно! Ник отбросил сумку и врезался в преследователя.
Первая стычка получилась короткая и не зрелищная. Только кассиры завопили и охранник сделал вид, что его в зале нет.
Когда Ник уронил первого убийцу, второй сообразил: не так прост Каверин, и пошел в атаку. Ник прикинул: нет, не выстоять. Краем глаза он заметил значок «Осторожно! Скользко!» перед входом — там недавно протерли пол. Преследователь был значительно больше и тяжелее Ника, но двигался с грацией балетного танцора, и заманить его на опасный участок не удавалось.
Ник сделал обманный выпад, будто нагибается, чтобы подхватить стул и огреть верзилу по лбу, и сам чуть не пропустил удар.
Заворочался, поднимаясь, второй преследователь.
«Хана, — понял Ник. — Убить, может, не убьют, но отметелят».
— Сдавайся, — внезапно предложил второй, — поедешь с нами — останешься цел.
Ник следил, как подбирается к нетбуку поднявшийся на карачки враг. Вот удивится, когда обнаружит, что на машинке нет информации. Можно попробовать сейчас: заговорить, сбить, выскочить за дверь… Заорав как резаный, Ник прыгнул в сторону и перемахнул через стойку, своротив кассовый аппарат. Ошалевший персонал даже не пытался помешать. У него было всего несколько мгновений, чтобы сориентироваться, и Ник бросился на кухню.
Шипела, сгорая в масле, картошка, жались к стенкам девушки и юноши, откуда-то сбоку, из ослепительно-белого кафельного коридора вышла пожилая женщина с ведром и шваброй…
Ника осенило. Доставка. Должна быть доставка.
Он бежал вперед, не бежал даже — перемещался огромными прыжками, а сзади снова закричали: видно, преследователи во что-то врезались. Ник сдернул с полки поддон с едой и, резко крутанувшись, кинул его во врагов. Снова развернулся.
Вот она, дверь доставки, черная, непрезентабельная. Ник опасался, что она закрыта, дернул за ручку, и дверь поддалась, за ней мелькнуло искаженное ужасом лицо девушки в униформе «Макдоналдса», она рывком отбросила недокуренную сигарету. Ник отшвырнул девицу и оказался на дебаркадере торгового центра.
Курильщики уставились на него с немым удивлением.
Все, кроме одного.
Этот стоял, внешне расслабленный, и, прикусив фильтр, улыбался Нику.
А в руке у него был пистолет странного вида.
Сзади снова загрохотало, и преследователи вылетели следом за Ником. Враг поднял оружие, направил Нику прямо в грудь и выстрелил.
Боли не было.
До этого Конь не бывал на похоронах. Не знал, как всё выглядит обычно — ни заведенного порядка, ни похоронных ритуалов. С самого утра он находился рядом с Ануш Георгиевной, мамой Артура-Паруйра. Он, Толстый, Анечка и Илья. Анечка — бледная, осунувшаяся, едва узнаваемая, держалась тихо, старалась не отходить от ребят. Только с Ануш Георгиевной обнялась крепко, по-дружески. Тетки и дядья Алексаняна следили за незваными помощниками, поджав губы, но молчали.
Из дома покойного поехали в морг. Возле него уже собралась группа студентов и преподавателей — на массовое прощание, как объяснили Стасу, зал морга не рассчитан, и перед закрытыми дверями мерзло человек пятьдесят самых близких. Конь всматривался в молодые, схожие в горе лица, и ему становилось стыдно своего безразличия.
Ануш Георгиевна вцепилась в мужа, повисла на нем. Подошли двое незнакомых, заплаканных, ухватили под руки, увели. Анечка приложила платок к сухим красным глазам. Илья обнял ее за плечи, поддержал, засопел Толстый.
Наконец впустили внутрь. Конь не стал пробиваться в первых рядах, уступил дорогу жаждущим. Дико закричала заслоненная провожающими Ануш Алексанян. Этот крик, переходящий в причитания, никто другой не смог бы издать. Медленно двинулась очередь. Конь снова оказался рядом с ребятами. Аня пошатнулась. Остановилась.
— Я не могу, — сказала она в пустоту.
Ануш Георгиевна не кричала уже, бормотала тихонько. У Коня душа разрывалась. Он взял Анечку за руку и повел вперед. Повел к гробу, хотя и сам хотел остаться у входа, не видеть.
— Это не он! — радостно воскликнула Анечка. — Это же не он!
На нее зашикали. Покойник и правда не был похож на Алексаняна, преподавателя философии, — нарумяненный, солидный, аккуратно причесанный, одетый в костюм. Анечка улыбалась:
— Это же не он!
Появился рядом Илья, оттащил ее в сторону. Стас стоял рядом с гробом. В домовине кто-то оставил книги, кто-то положил пачку сигарет.
На кладбище людей стало больше. Конь совершенно потерялся в этой холодной круговерти, в окружении плачущих, проклинающих, молча кусающих губы. Была раскрытая могила, был гроб — лицо Артура открыто, и мать гладит его, гладит, целует, потом мать уводят, силой оттаскивают, но она вырывается, падает на тело, кричит. Плачут студентки. Рыдает незнакомая девица, бьется в истерике. Кто-то нервно курит, пахнет табаком. Молчание. Гроб закрывают. Крик матери — гроб опускают в яму. Комья земли ударяют по деревянной крышке.
Потом клали цветы и сигареты. Тряся брылами, исходила пафосом деканша Опа.
Ануш Георгиевна теперь стояла рядом со свежим холмом. Молчала. Разлили водку по пластиковым стаканчикам. Голодные взяли бутерброды. Родственники замерли. Ануш Георгиевна запрокинула голову — чтобы слезы не текли по щекам. И заговорила тихо:
Даже много лет спустя, когда Конь видел мать, потерявшую сына, он слышал этот тихий, исполненный любви, срывающийся на шепот и плач голос, читающий стихи.
Глава 10
ИЗОЛЯТ
В гробу было тесно — не шевельнуться. Руки прижимало к бокам, ногами Ник не мог двинуть, и на грудь давили тонны земли, даже через крышку — давили.
В могиле, в деревянном ящике. Нечем дышать. Ник попытался облизнуть губы, но что-то мешало, что-то мертвое во рту. Разбухший язык? Или так ощущается подвязанная челюсть? «Да меня же живым похоронили!» Он напряг все мышцы, и тело отозвалось болью. Зато удалось открыть глаза.
Непереносимо-яркий дневной свет.
Значит… умер? И сейчас кто-нибудь примется судить, взвешивать его поступки, измерять и подсчитывать.
Ангел ли, демон тронул Ника за плечо, и он замычал от ужаса.
— В порядке, — сказал некто, — пульс стабилен. Очнулся. Никита! Никита Викторович!
Тень заслонила потустороннее сияние. Ник снова замычал и забился.
— Никита Викторович! — настойчиво продолжила тень. — Вы меня видите? Вы понимаете, кто вы?
Ник затих. Он ничего не понимал, кроме, пожалуй, одного: жив. В окружении врагов. В больнице, возможно.
— Ремень снимите, — скомандовала тень, — язык он не прикусит.
Проворные руки освободили язык Ника — изо рта вытащили полоску дубленой кожи. Ник снова напряг мышцы и понял: он привязан к койке. Как буйный. Как эпилептик, иначе зачем вкладыш в рот?! Говорить пока не получалось, настолько пересохло во рту.
— Который год? — монотонно вопрошала тень, так и не оформившаяся в человека. — Месяц? Число? Как ваша фамилия? Где вы живете?