В юности всеми помыслами и желаниями Тиберия владела прекрасная Випсания, и он женился на ней. Их сын Друз был очень похож на Випсанию — те же большие тёмные глаза, белая кожа, хрупкость, изящество, вьющиеся чёрные волосы...
Однако этот брак оказался очень недолгим. Юлия, родная дочка Октавиана, успевшая к тому времени овдоветь, воспылала к Тиберию безумной страстью. То, что любовь её была безответной, причиняло ей невыносимое страдание. Заметив это, кесарь приказал Тиберию развестись с любимой Випсанией и жениться на Юлии. Ради того, чтобы сохранить расположение отчима, Тиберий покорился. Он расстался с женщиной, которую обожал, и женился на той, что была ему безразлична.
Со временем его безразличие переросло в жгучую ненависть. В постели он обращался с Юлией грубо и жестоко, как с обычной шлюхой, а потом уехал от неё на Родос, где несколько лет жил изгнанником. В его отсутствие Юлия предавалась такому чудовищному разврату, что сам Октавиан выслал её из Рима, поселив на острове Пандатерия и создав ей суровые условия для жизни. Кесарь не желал даже слышать о Юлии, опозорившей его род.
Но Тиберий о ней не забыл. Подчас ненависть бывает столь же сильной, как страсть или любовь. Он всё ещё продолжал винить её в своих страданиях. Мысль о том, что Юлия мучается вдали от Рима, семьи и развлечений, утешала его.
Випсанию он больше не видел. Октавиан позаботился о том, чтобы после развода они больше не встречались. Что же до Друза, то мальчик воспитывался при дворе и никогда не общался со своей матерью.
Войдя в большую трапезную, утопавшую в свете солнца, струящегося через окна и играющего на мозаике и фресках, Тиберий увидел Октавиана.
Старик, бледный, больной, измождённый, возлежал на вышитом серебром диване во главе стола. На его седых волосах тускло поблескивал золотой венец кесарей. Жилистой дрожащей рукой он с трудом поднимал к потрескавшимся губам кубок вина.
Подоспев вовремя, Тиберий услужливо поддержал ему кубок.
— A-a-a, carissimum filium[4], — заулыбался Октавиан, взглянув на Тиберия. — Как прошло твоё путешествие?
— Замечательно, — ответил Тиберий. — Меня лишь угнетало известие о том, что ты нездоров.
— Да, да... Я болен, сын мой. И вы все уже через несколько дней останетесь без меня, — сдержанно произнёс Октавиан. — Пророчества верны, знаешь ли... Но присядь. Раздели трапезу, устроенную специально для тебя.
Тиберий покорно опустился на соседнее ложе. В зале он увидел нескольких консулов, сенаторов, Домиция Агенобарба, обнимавшего за талию молодую рабыню, и своего сына.
«Друз... Радость всей моей унылой жизни... Свет, озаряющий моё скорбное существование. О, Друз, ты единственное напоминание мне о моей Випсании», — подумал Тиберий и ласково улыбнулся Друзу. Это была его первая улыбка за весь день.
Внешне Друз сильно от него отличался. Совсем ещё юный, почти отрок, обладающий хорошими манерами и благовоспитанностью, он был черноволосым, немного нервным и очень весёлым. В его очах искрилась такая любовь к жизни, что он невольно заражал ею других. Тиберий же даже в дни юности не отличался жизнерадостью и обладал довольно угрюмым нравом.
У Друза при дворе было великое множество друзей, в том числе Германик. Поэтому, едва оказавшись в зале, племянник Тиберия поторопился занять место возле своего приятеля.
Фрасилл, астролог Тиберия, всегда сопровождавший его в поездках, расположился недалеко от старого кесаря, рядом с Агенобарбом.
Октавиан внимательно посмотрел на него и усмехнулся:
— Как звездочёт моего сына вы уже сделали ему ожидаемое предсказание? — спросил он. — Вы пообещали ему власть?
Растерявшись, Фрасилл не посмел подтвердить догадку Октавиана. Тем временем кесарь посмотрел на Германика, увлечённого беседой с Друзом, и сказал:
— Будущее империи определено. Я рад, что ты, сын мой Тиберий, согласился провозгласить юного Германика своим наследником. Теперь я знаю, что Рим находится в надёжных руках. — И он, зажмурившись, стал внимать льющимся звукам флейт, авлосов и кифар[5], на которых играли приглашённые музыканты.
Рабы возле стола пробовали кушанья пред тем, как подать господам. Виночерпий разливал вино в кубки. Сквозь открытые окна доносился отдалённый рокот волн.
Тиберий с удовольствием выпил вина и съел немного жареной рыбы, сыра и лепёшек. Он знал, что Октавиан чувствует себя не слишком хорошо, но не подозревал, что настолько худо. Ливия была права.
— Сын мой, — проводи меня в мои покои, — вдруг сказал Октавиан.
5