Целовальник Федор Петрович смекнул, что вблизи от него появилась лакомая добыча, стоившая целых двух Ямовок, – и крепко задумался.
II
Был погожий летний вечер. На балконе вновь выстроенного дома сидел за стаканом чаю Захар Ильич. У ступенек лестницы стоял мужик без шапки. Барин курил гаванскую сигару и громко толковал мужику:
– Не могу, друг мой! Ты очень хорошо знаешь, что теперь эмансипация, воля! другими словами, общая равноправность! ты со мной можешь поступить точно так же, как и я… Зайдет моя скотина к тебе на огород, бери ее, назначай и с меня штраф; в этом-то и заключается гарантия неприкосновенности имущества каждого из нас, в этом-то и весь прогресс!
Захар Ильич отхлебнул глоток чаю и откинулся на спинку кресел.
– Захар Ильич…
– Не могу!
– Простите!
– В чем тут простить? заплати штраф и ступай с богом! Правда, я человек добрый, это все узнали, но я не хочу делать поблажки никому, потому что всякого рода уступка ведет к беспорядку: мы, как граждане и просто как соседи, непременно должны стараться заставлять друг друга исполнять свои обязанности, иначе произойдет столкновение, путаница… Ты видел, какие ограды я выстроил? Сделай и ты то же самое! Я знаю, первый ваш враг – это лень. Прежде, во времена крепостного состояния, вы еще могли лениться и делать все из-под палки, зная, что в случае нужды помещик вас выручит; но теперь настало такое время, когда выручать вас более некому, когда вы предоставлены самим только себе, когда нельзя более жить спустя рукава! Вот то-то и хорошо! каждый из нас неминуемо должен сделаться гражданином в самом обширном смысле слова.
– Простите, Захар Ильич! – Не могу, друг мой!
Захар Ильич держал в зубах сигару и смотрел в сторону.
Вошла барыня Анна Григорьевна с целой толпой маленьких собачонок.
– Какой чудный вечер!.. и какая скука!
– Не знаю; мне не скучно, ma chere! [1]
– Тебя вечно занимают разные пустяки – счастливый характер! а я не могу, как ты, целый час толковать с мужиком об эмансипации…
– Но надо же рано или поздно развивать этот народ, надо же внушать ему, что чужая собственность священна и потому ограждена законами и что…
– Мими! Каро! Каро! – закричала Анна Григорьевна на собак.
– Не могу, дружок! – обратился Захар Ильич опять к мужику.
Мужик упал в ноги.
– Послушай, я не терплю этого, встань! Я вижу, что в вас нет капли сознания своего достоинства. Человек! позови старосту! до какого унижения вы себя доводите.
– Что делать, Захар Ильич! дома есть нечего. Пришел староста.
– Послушай, Ефим, много там потравы сделала вот его лошадь?
– Нет, нисколько… опричь, что взошла.
– Ну, выпусти ее и отдай этому мужику. Ступай, любезный.
Староста и мужик удалились. Супруги молча глядели на раскинувшееся против них село с прудом, церковью, крестьянскими дворами и ветряной мельницей вдали, освещенной заходившим солнцем; на церковную крышу и сиявшие кресты слетались стада галок, на селе раздавались неясные крики людей и животных.
Перед балконом явился целовальник в длинном суконном сюртуке, с цветным галстуком, с фуражкой в руке.
– Здравствуйте, Захар Ильич!
– Вы чьи такие?
– Признаться, ваши соседи: вот тут, на большой дороге, кабак содержим.
– Так это ваш кабак-то?
– Так точно-с. Мы его, стало быть, снимаем уж лет десяток с прибавкой.
– У вас хорошая водка; кажется, мы у вас брали?
– У нас. Ваш кучер третьего дня приезжал. Водку мы держим всегда очищенную.
– Взойдите сюда. Что ж вы нам хорошенького скажете?
– Мое вам почтение, – отнесся целовальник к хозяйке, на что последняя отвечала легким движением головы, поглаживая собачку, лежавшую у нее на коленях. Однако черные глаза целовальника обратили на себя внимание барыни, и она поправилась в креслах, по-видимому намереваясь посидеть подольше на балконе.
– Ну-с? рассказывайте.
– Дельце такого рода: слышал я, Захар Ильич, что вы очень любите читать книги, одолжите мне какую-нибудь книжечку: сидишь-сидишь в кабаке, знаете – скучно! Получал я тут от одного дворника журнал «Странник»{2}, книжка занятная; да теперь, прочитавши эту книжку, и сижу без дела. А еще сызмаленька пристрастие-то есть к чтению…