— Лестница! — радостно закричал Иконников, поднимаясь на ноги и не обращая внимания на сильно зашибленное плечо.
Лестница была свободна, дым сюда не проник. Снизу тянуло морозным воздухом. Должно быть, внизу дверь была распахнута.
— Обо что мы споткнулись? О мертвое тело? — спросил Шумский:
— Похоже на тело. А може, жив еще? Давай выволокем его сюда. Можешь пособить?
Они без особых усилий выволокли тело на площадку лестницы.
— Тащи вниз. Постой, я передом пойду. Поддерживай за ноги, — командовал Иконников.
На завороте, лестницы, у высаженного с рамой окна, приостановились.
— Смотри! Синьор Перезинотти! — закричал Шумский.
— И то… Волоки на волю.
Итальянца вынесли на улицу и начали оттирать снегом. Он пришел в себя и слабо застонал.
— Живехонек синьор! — обрадовался Иконников. — Давай его подальше от пожара.
Комедианты выбрались, к счастью, на сторону, не охваченную еще пожаром. С противоположной стороны слышался треск горящего дерева, вой пламени, разноголосые крики тысячной толпы, среди которых можно было ясно разобрать только яростные ругательства.
Когда Волковы в начале антракта пробирались через сцену в уборную Татьяны Михайловны, им навстречу попался вышедший оттуда Троепольский.
— Таня вас ждет, — бросил он им на ходу. — Ей не нужно менять костюма, а я должен перегримироваться и переодеться с ног до головы.
Федор Григорьевич постучался в дверь уборной.
— Можно, можно! — донесся звонкий голос Грипочки.
Братья вошли. Грипочка, с распущенными волосами, сидела на стуле перед зеркалом. Татьяна Михайловна проворно и ловко делала ей прическу.
— Я сегодня знаменитая комедиантка, а сестрица — моя камермедхен[83],— шутливо встретила Грипочка гостей.
Троепольская улыбнулась.
— Я свободна до середины следующего акта, а эта кукла пристала, чтобы я сделала ей прическу на античный манер.
Когда прическа была готова, Грипочка накинула на себя пестрый плащ, стала перед зеркалом в картинную позу и начала декламировать какие-то немецкие стихи.
— Она все мои роли наизусть знает, — сказала, смеясь, Троепольская.
— Совершенно верно, мадам. Только значительно тверже. В случае надобности могу оказать вам замену, — дурачилась Грипочка.
— Чего доброго! — рассмеялась Троепольская.
— Ну, нет, немцам мы тебя не отдадим, — заявил Федор Волков. — Весной увезем тебя в Питер. Ровно в две недели сделаем из Грипочки знаменитую актрису Агриппину Михайловну Мусину-Пушкину. Ведь так?
— Конечно, это же вопрос решенный, — важно подтвердила Грипочка. — А немецкий театр хоть бы и сгорел, так я плакать не буду.
— Не болтай глупостей, Агриппина, — недовольно сказала Татьяна Михайловна. — Сними-ка лучше нагар со свечей, здесь и впрямь гарью пахнет.
Грипочка и Федор принялись снимать нагар с сальных свечей. Со сцены доносился какой-то необычайный для театра шум и нервные, озабоченные выкрики.
— Боже, как они шумят! — промолвила Троепольская. — Сегодняшний наш спектакль плохо подготовлен и совсем не клеится.
— Горелым сильно пахнет, но это не от свечей, — заметил Федор, откидывая занавеску, отделявшую переднюю от уборной.
Там запах гари чувствовался сильнее.
Волков распахнул дверь и тотчас же ее захлопнул. Густой клуб дыма ворвался внутрь и в один миг заполнил обе комнатки.
Гриша бросился к брату в переднюю.
— Что случилось?
— Кажется, пожар, — сказал Волков, проходя к женщинам. — Татьяна Михайловна, только не волнуйтесь. На сцене что-то загорелось. Надо бы отсюда выбраться. Но такой дым, что дышать нечем. Необходимо укутаться чем-нибудь и сдерживать дыхание. Гриша, закутай Грипочку… Татьяна Михайловна, не медлите, голубушка, закутывайтесь вот в эти плащи…
Наскоро укутавшись во что попало, все четверо бросились к выходу. Федор отворил дверь. У самого выхода уже пылали декорации.
— Невозможно выйти! — крикнул Гриша. — Через окно!..
Мужчины бросились к окну и скамейкой выбили двойные рамы. Со звоном посыпались разбитые стекла. Ворвавшаяся струя свежего воздуха несколько разогнала дым, зато потушила большую часть свечей. Окно снаружи было забрано крепкими ставнями и заколочено досками крестообразно. Только сверху оставался просвет шириною не более четверти аршина.
— Какая глупость! — кричал Гриша, колотя в ставень чем попало. — Ставни опоясаны железными полосами!
— Мы напрасно тратим силы и время, — сказал Федор. — Надо бежать через сцену, пока есть хоть какая-то возможность…