Физическое уничтожение армии противника предполагает разгром его войск, нанесение огромных, невосполнимых потерь в живой силе и технике. Что касается потерь живой силы, войска вермахта на Восточном фронте получили сокрушительный, хотя и не смертельный удар — свыше одного миллиона погибших, что в три раза превысило совокупные потери предыдущих кампаний.
Третьим и самым главным способом является подрыв боевого духа армии противника. Потери офицерского состава, унтер-офицеров неизбежно затронули не только область профессионализма командиров, но и еще одну важнейшую составляющую. Пехотинец, фронтовой солдат сражается, исполняя приказы командира. А командир пал в бою. Его потеря неизбежно парализует волю к победе. И даже такие, столь близкие, казалось бы, цели, какой была осенью 1941 года Москва, и те вдруг начинают казаться недостижимыми. Постоянное напряжение, порождаемые им отупение и апатия, усугублявшиеся отвратительным войсковым снабжением и истеричными посланиями из дома, тревога, что оставшиеся в тылу близкие окажутся под английскими и американскими бомбами — все это сокрушало и без того понизившийся к осени боевой дух немецких войск. Понятие “долга” в известной степени деградировало до степени беспрекословного исполнения преступных приказов, “узаконивавших” бесчинства в отношении местного населения. <…> Войска вермахта истекали кровью. Все три составляющих боевой мощи оказались под угрозой».
Мысль британского историка верная, даже глубокая, но неполная. Среди факторов, характеризующих подрыв боевого духа армии, в данном случае вермахта, названы и отвратительное снабжение, и постоянное напряжение, приводящее к отупению воюющих солдат, и, конечно же, бомбардировки английской и американской авиации германских территорий, о которых писали солдатам Восточного фронта из дома. Но Роберт Кершоу не упомянул о том, какой ужас царил в немецких ротах, батальонах и батареях после каждого боя, который уносил жизни десятков, а порой и сотен их боевых товарищей. Штабели мороженых трупов, сложенных в сараях и под навесами в ожидании отправки в тыл. Эшелоны покалеченных и обмороженных, которые уныло тянулись на запад. Сгоревшие вместе с экипажами танки и штурмовые орудия перед траншеями, в которых прочно сидели красноармейцы. Одним словом, бывшие союзники никак не могут признать решающей роли Красной армии и советского народа в победе над фашистской Германией.
После стакана чая в штабе генерала Лебеденко Федюнинский отправился в 29-ю гвардейскую стрелковую дивизию полковника С. Т. Гладышева[34]. С ним прежде встречаться не доводилось, но начальник штаба рекомендовал его как опытного боевого командира. Дивизия тоже была одним из лучших соединений армии. Под Наро-Фоминском в конце октября, на пике последнего рывка немцев на Москву, Гладышев со своей 110-й Московской дивизией[35] (так ее по инерции продолжали называть на Западном фронте) попал под каток танкового тарана 4-й полевой армии. Дивизия была разрезана, полки и батальоны действовали изолированно. Командование сгоряча отстранило командира дивизии от должности, но вскоре назначило на курсантскую бригаду. Бригада отличилась при освобождении Рузы и Можайского района, вышла на территорию Смоленской области. Когда под деревней Иванники 18 февраля погиб командир 32-й стрелковой дивизии полковник В. И. Полосухин, на дивизию тут же назначили Гладышева.
Федюнинский, как оказалось, попал на праздник — дивизии вручали гвардейское знамя. Гвардейцы выстроились в правильное каре на опушке леса. Из штаба армии приехал член Военного совета, работники политотдела. Сюда же прибыли представители всех полков и частей дивизии.
Гвардейское знамя расчехлили. Новенький багряно-алый шелк сиял. Командарм произнес короткую речь. Полковник Гладышев опустился на колено и поцеловал гвардейское полотнище.
34