Кончился мятеж, в стране воцарился мир, король вернулся в Сеул. Только не мог забыть он Сондора, велел в память о нем соорудить храм и каждый год в день его смерти молебен служить.
И странное дело: в этот день из года в год налетает холодный ветер. Корабельщики не могут выходить в море и справляют поминки по Сондору.
Вот почему если в двадцатый день десятой луны дует ветер, его называют Сондорпарам,[18] он словно приносит с собой жалобный вздох самого Сондора.
Перевод Вадима Пака
ХРАМ НА ГОРЕ ПЭКЧЖОКСАН
Стоит на горе Пэкчжоксан огромный буддийский храм. Только его построили, стали твориться дела там поистине странные. Что ни год исчезает монах, и никто не знает, куда он девается. Особо рьяные почитатели святого учения говорили, что это Будда призывает к себе самых лучших и самых усердных. Но исчезали и неусердные.
Дело в конце концов дошло до того, что в храме остался один-единственный монах. И хотя был он тверд в вере, обуяла его тревога.
Отправился он к своему старому другу, в деревню, что неподалеку, прямо у подножия горы, захотел попрощаться, прежде чем расстанется с бренной жизнью на этой грешной земле.
Обрадовался друг и говорит:
— Заходи, брат, давненько мы с тобой не видались.
Отвечает ему монах:
— Ты, верно, знаешь, что нынче настал мой черед отправиться к Будде. Вот и решил я проститься с тобой.
Друг и в самом деле знал о том, что творится в храме, слух об этом прошел по всем окрестным деревням. Утешить монаха было нечем, и друг, помолчав, сказал:
— Покинь храм — и спасешься. Иного выхода нет!
— Как можешь ты так говорить?! — произнес с укором монах. — Да и куда мне идти?
— Ты должен покинуть храм, — стоял на своем Друг.
— Меня призывает Будда, а ты советуешь убежать! — рассердился монах.
— Не сердись, — сказал друг, — но в этой истории есть какая-то тайна, я уверен, кто-то губит людей.
— Да как ты смеешь? — вышел из себя монах.
— Значит, ты не покинешь храм и будешь ждать своей участи?
— Так я решил, — твердо ответил монах.
Понял тут друг, что уговоры бесполезны, и сказал:
— Будь по-твоему, брат, возражать тебе я больше не стану, только выполни одну мою просьбу.
— Говори, что за просьба, — насторожился монах.
— Я знаю, мы больше не встретимся, и хочу подарить тебе напоследок мое одеяние. Не снимай его ни днем ни ночью. Согласен?
— Согласен, — ответил монах.
Друг намазал одеяние какой-то мазью, отдал монаху и говорит:
— Это одеяние — мой последний подарок тебе. Помни же мою просьбу и никогда не снимай его!
— Благодарю за подарок, а просьбу твою я не забуду, — пообещал монах.
Они распрощались, и монах возвратился к себе.
Через несколько лет друг пришел в храм навестить монаха. Но того и след простыл. Напрасно друг обшарил все уголки. Он уже собрался спуститься с горы, как вдруг увидел неподалеку от храма громадный камень, а на камне огромную мертвую тысяченожку. Подошел ближе, видит — у нее в пасти торчит клочок одежды, которую он подарил в свое время монаху. Понял тут друг, что монаха сожрала тысяченожка. И сама издохла от ядовитой мази, которой друг намазал подаренную монаху одежду. Так что не к Будде попадали монахи, а прямехонько в пасть прожорливой твари, поселившейся под большим камнем почти у самого храма.
Перевод Вадима Пака
ВДОВЬЯ КРЕПОСТЬ В УЕЗДЕ СУНЧХАН
В давние времена жила в уезде Сунчхан красавица Синси. Далеко вокруг разнеслась о ней добрая слава. Дни и ночи лила Синси горькие слезы, из дому не выходила, на судьбу свою сетовала. Только свадьбу сыграли, а любимый муж умер. Что ни день приходят сваты умницу да красавицу сватать, ведь была Синси совсем молодая. Только не хотела Синси снова замуж идти, решила верность хранить умершему мужу.
Жил в одной с ней деревне молодой сонби[19] по имени Сольси. Славился на всю округу своей ученостью. Он давно потерял жену, а когда услышал о Синси и ее добродетелях, задумал послать к ней сватов.
Растерялась женщина, а потом ответила сватам, что не собирается замуж. Да так строго!
Не прельстилась Синси ни славой, ни ученостью Сольси.
А Сольси, хоть и знал, что женщина дала обет верности, отказа не ожидал. Он снова отправил сватов, и все повторилось, как и в первый раз. Только Синси была еще тверже, решительней.