Это была их ночная специальность.
Самым большим доверием окружающих пользовался из всех троих Мишка. Он собирал награбленные вещички и отвозил их в соседние города продавать. Он не сбывал их по дешевке, как вор. Наоборот, он торговался, приглашая покупателя к специалистам, и упирал на то, что продает от нужды и что стыдно этим пользоваться и сбивать цену.
Иногда они появлялись на базаре и даже помогали ловить карманника.
Сенька, Мишка и Вася Квач были молодыми мерзавцами, понимающими великую силу внешней благопристойности…
Эта самая внешняя благопристойность путает все представления о человеческом характере. Именно она породила недоуменные вопросы вроде:
— Как же могло случиться?
— А мы-то думали!..
И так далее.
А между тем внешняя благопристойность является самым верным пропуском в душу именно там, где обладатель души не желает ни во что вмешиваться и ни во что вникать, считая это «не моим делом»…
Клуб «Авангард» представлял собою серьезный укор местным властям, наделенным воспитательными функциями.
Нет, здесь не было притона, здесь не торговали краденым. Здесь в буфете было только ситро. Но посетители клуба бывали всегда навеселе. Здешняя публика отличалась простотою нравов. Здесь была своя этика, свой стиль взаимоотношений. Здесь выбирали дам и уводили их в парк, сквозь пролом, чтобы продолжать знакомство на лоне природы.
В правом углу парка, возле клумбы на скорую руку выливалась принесенная мадера, на скорую руку определялись симпатии и склонности.
Иногда из райкома комсомола в клуб приходил тощий юноша и читал лекцию о любви и дружбе. Во время лекции публика старалась не шуметь, а когда лектор уходил, парни провожали его сострадательными улыбками мудрецов.
Но чаще всего бывали танцы и кино. Самым большим успехом пользовались здесь заграничные фильмы из жизни ласковых миллионеров и признательных бедняков[1]. Здесь вообще любили фильмы со счастливым концом, независимо от того, чей фильм — наш или импортный Все это находило здесь своих горячих ценителей. Зато если с экрана показывали серьезные, глубокие чувства, в зале шумели. В самых человеческих местах парни по-жеребячьи гыкали и лихо, взасос целовали воздух.
А после кино бывали танцы, и завсегдатаи зорко следили, чтобы «свои» не танцевали с «чужими».
С некоторых пор в клубе стали появляться «чужие». Они держались вместе, скромно и вносили в общую атмосферу какую-то неловкость…
Конечно, в этой картинке не может быть и речи о благопристойности Здесь лица героев видны, как говорится, до дна.
А причина во все той же трусливой доктрине: «Не мое дело вмешиваться».
Милиция и комсомол
В городе, о котором я пишу, комсомольцы бросили клич: «Земля должна гореть под ногами хулиганов» — и стали устраивать массовые рейды против нарушителей покоя граждан.
Милиция вздохнула. Существование хулиганов из стыдливой тайны стало превращаться в достояние гласности.
Конечно, общественность всегда принимала участие в нелегком милицейском деле путем организации бригад содействия милиции. Но стыдливое бюрократическое стремление во что бы то ни стало скрыть наличие хулиганства превратилось в стойкий паралич, не дававший возможности по-мужски развернуть руку и дать как следует негодяю.
Хулиганов вытрезвляли, уговаривали, иных судили и ссылали на три года, и они возвращались назад, повысив свою хамскую квалификацию и не страшась уже даже тюрьмы.
Когда милиция убедилась, что тюрьма хулигану не страшна, она и вовсе поскучнела.
Прежние бригадмильцы, сохраняя особо таинственный вид, считали свою деятельность чуть ли не вровень с деятельностью контрразведки, никогда не говорили о своей работе, как хранители великой государственной тайны.
Газеты не писали о хулиганах, стараясь не омрачать розового настроения, вызванного всеобщим благополучием. И хулиганы чувствовали себя довольно прочно, хотя и не смогли бы объяснить, почему они так себя чувствуют.
Нынешний закон об ответственности за мелкое хулиганство доказывает, что не милиция, а главным образом общественность должна вести борьбу с разнузданностью и хамством. Хулиганить стало опаснее.
Но чего же испугались девять с половиной дядек с обезьяньими ухмылками? Милиции? Нет, не милиции. И не суда, и не ареста. Они испугались вас.
1
Пока крутятся эти фильмы, сядем-ка, взрослые, начитанные люди, и поговорим о мирном сосуществовании в идеологии. Поговорим о периферийном экране, на который из канцелярского рога изобилия вываливаются вагоны коммерческой доходной целлюлозы, вываливаются подальше от столицы, чтобы и капитал приобрести, и соблюсти чиновничью невинность. Поговорим о так называемых четвертых и пятых экранах, на которые смотрят люди, чей недостаток заключается только в том, что они живут не в центре.
В маленьких городках всего один-два кинотеатра. И там во всей красе блещет то, что может утонуть в обилии московских кино.
Поговорим наконец о тонкой щепетильности кинокритиков, когда речь заходит об иностранном фильме. У них хватает и слов, и энергии, когда нужно наброситься на какую-нибудь «нетипичность» наших фильмов. Но они деликатно отступают перед мещанской гадостью, привезенной из-за границы, вероятно опасаясь международного скандала. Конечно, они считают себя железобетонными ортодоксами, коим не страшны ни Кнопки, ни Антоны ни дерзкие девчонки, ни даже Тарзаны. Они ничего не боятся. Они боятся только чиновника, который может прикрикнуть на них, чтобы не портили коммерции.
Но зрители описываемого клуба не железобетонные ортодоксы. Они платят три рубля и покупают за них гениальную идею, сводящуюся к тому, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Что лучше выпить, чем не выпивать, что лучше не работать, чем работать, что лучше иметь деньги, чем не иметь их… Они учатся шикарному эгоизму, дозволенному умным кинопрокатным начальством.