«Ну что ты, Абдель-Максуд, опять уставился на меня, будто удав на кролика? — с раздражением думал шейх Талба. — Тебе не нравятся мои слова? Еще бы! Ничего удивительного в этом нет! Как бы ты не хорохорился, а твои познания не сравнить с моими. Я познал мудрость святой книги, когда тебя и на свете не было. Ты еще находился в утробе матери, а я уже читал людям Коран, и они прислушивались к моему голосу, просили у меня совета. Сколько тебе сейчас? От силы тридцать пять — не больше! А мне — скоро семьдесят… Как же ты осмеливаешься меня поучать? Сомневаться в истинности моих слов? Неужели ты и вправду считаешь, что разбираешься в вопросах религии лучше меня? Признайся откровенно, ты только делаешь вид, будто в них разбираешься. Так уж сиди и помалкивай! Но нет, ты, кажется, опять хочешь ввязаться со мною в спор? Хочешь загнать меня в угол? Не советую, мой мальчик. Я против тебя ничего не имею. Но рассуди сам, Абдель-Максуд, разве это справедливо, что ты, а не я читаешь проповеди в мечети? По какому праву ты занял мое место на мимбаре[11], отказавшись от жалованья в мою пользу? Я не нищий, чтобы получать милостыню — деньги за проповеди, которые не читаю! И как ты можешь стоять на мимбаре, не постигнув всей мудрости старых книг, доставшихся нам от прадедов? Ведь ты учишь людей не тому, что содержится в этих книгах, а тому, что приходит тебе в голову. Но это вредные, греховные мысли!.. Аллах накажет тебя за них. Он все видит, все слышит…»
Из внутренних покоев появилась с подносом Тафида. Она остановилась перед Тауфиком Хасанейном и ему первому предложила чашечку кофе. Вот плутовка! С какой стати она оказывает такую честь этому паршивцу? Уж не приглянулся ли он Тафиде? И чем же он может прельстить? Разве что рыжими усами, как у Ризка… Нет, что ни говори, если уж кто и достоин здесь ее внимания, так это Абдель-Максуд! К нему-то ей и надо было бы подойти в первую очередь! А он ослеп, что ли? Лучшей невесты во всей деревне не сыщешь. И красивая, и статная. Выросла в сытости и довольстве. Не каждая девушка в деревне ест мясо, молоко, белый хлеб и сладости, которыми Тафиду потчуют у Ризк-бея. Взял бы Абдель-Максуд такую в жены — не пожалел.
Пока Тафида обносила гостей кофе, Абдель-Максуд не сводил с нее глаз. Когда она опять удалилась на женскую половину, Абдель-Максуд, провожая ее взглядом, сказал:
— И что ты, дядюшка Талба, держишь свою дочь как на привязи? Ведь она уже взрослая, а ни читать, ни писать не умеет. Ты бы послал ее учиться на курсы.
— А зачем? — огрызнулся шейх Талба. — Зачем кликать беду на свою голову? Не хватало, чтобы девушка выходила по вечерам из дому одна. Аллах но дозволяет этого, и я…
— Почему же не дозволяет? — перебил его Абдель-Максуд. — Ты услышал слова, да не понял их смысла. То, что благо для людей, угодно и аллаху. А для дочери твоей это было бы двойное благо. Ведь недаром говорят, что свет лучше тьмы…
— Ну чего спорить попусту? — недовольно проворчал Ризк-бей.
— Вот именно, — подхватил шейх Талба. — Вся деревня скоро провалится в преисподнюю. Туда ей и дорога! Побоялись бы аллаха! Всем вокруг приспичило учиться. Девушки, которые должны вести хозяйство, чтобы потом стать хорошими женами, вечерами ходят на какие-то курсы, слоняются там среди чужих мужчин. А днем бок о бок с мужчинами работают в поле. Парни с утра пораньше отправляются в уездный центр. Мало им начальной школы — подавай среднюю. За ними и женщины тянутся. Как же — теперь ведь равенство! А зачем, спрашивается? Кому нужно было вводить это равенство?..
— А ты, дядя Талба, лучше спроси у бея, зачем он свою дочь послал учиться в Каир на литературный факультет? Ведь небось она там сидит на одной скамейке с юношами!..
— Ты имеешь в виду меня?
— Конечно вас, достопочтенный бей, — усмехнулся Абдель-Максуд. — Но, насколько мне известно, вас это не очень волнует почему-то. Это больше волнует нашего уважаемого шейха Талбу.