- Ты же знаешь, Фемистокл, что мне часто приходится бывать в гостях у людей знатных и богатых, - сказал он без тени смущения, - и это обязывает меня выглядеть соответственно одеянию здешних аристократов. Я же не спартанец, в конце концов, чтобы появляться в приличном обществе в старом полинялом плаще и стоптанных сандалиях.
- Столь непритязательный вид лакедемонян вовсе не означает, что все они бедны и бескорыстны, - вставил Каллин, брат Гермонассы. - Еврибиад, к примеру, очень даже падок на деньги.
- О, мне это хорошо известно! - улыбнулся Фемистокл.
- А спартанский царь Леотихид хоть и одевается безвкусно, но при этом держит в сундуках коринфских ростовщиков немалые суммы денег, - продолжил Каллин. - На эти деньги можно было бы построить не одну триеру. Однако жадность Леотихида перевешивает его любовь и к Спарте, и к Элладе.
- Это странно и удивительно, клянусь Зевсом! - промолвил Симонид. - Спарта породила двух царей, столь непохожих друг на друга. Один пал при Фермопилах, показав всему свету что значит лаконская доблесть. Другой открыто и беззастенчиво предпочитает любым военным тяготам беззаботное прожигание жизни в обществе пьяниц и куртизанок. Не обижайся, Гермонасса. Я не имею в виду тебя, - добавил Симонид, мягко коснувшись руки гетеры.
Гермонасса ответила на последние слова Симонида спокойной улыбкой, показав тем самым, что она и не думает обижаться.
- Не забывайте, какие суровые законы царят в Спарте, - сказал Фемистокл. - Спартанским гражданам запрещено законом владеть золотом и серебром. Все денежные операции лакедемоняне производят в присутствии особых государственных чиновников, которые следят, чтобы граждане тратили деньги только на пищу, одежду и самые необходимые вещи. Малейшая роскошь в быту и одежде сурово осуждается. Поэтому царь Леотихид и скрывает свои богатства вдали от Спарты. Впрочем, так поступают многие знатные лакедемоняне.
Беседуя на ходу, Фемистокл и его друзья вскоре приблизились к зданию буле, где происходили заседания синедриона.
Здание, построенное в виде простиля[146], возвышалось на площади, обсаженной кипарисами и платанами. Среди деревьев в тенистых аллеях виднелись беломраморные статуи обнажённых нимф, нереид[147] и мускулистых атлетов. Двускатная крыша здания буле сверкала на солнце новенькой красной черепицей.
Поднимаясь по широким ступеням, ведущим к главному входу, Фемистокл увидел в тени портика группу коринфских аристократов и среди них Адиманта. Его одеяние было богаче, чем у других.
Адимант громко рассказывал, как он храбро действовал в битве при Артемисии. В сражении же при Саламине эллины вообще победили лишь благодаря ему, поскольку коринфские триеры прикрывали тыл эллинского флота.
- Фемистокл умолял меня продержаться хотя бы два часа против египетских кораблей, кстати сильнейших во флоте Ксеркса, - подбоченясь, говорил Адимант. - Если бы египтяне ударили нам в спину, то, видят боги, от нашего флота ничего бы не осталось. Однако я выстоял не два часа, а полдня, у меня было сорок триер, а у египтян двести! Я, в отличие от Фемистокла, действовал разумно и осмотрительно, поэтому не потерял в битве ни одного корабля, потопив двадцать пять египетских триер. Знаете, сколько афинских триер было потоплено варварами у Саламина? Больше двадцати! И всё же награду за мудрость и находчивость отдают Фемистоклу. Разве это справедливо?
Заметив, что слушатели глядят куда-то мимо него, пребывая в явном смущении, Адимант удивлённо обернулся.
Перед ним стоял Фемистокл. Повисла неловкая пауза.
- Действительно, где справедливость в этом мире? - наконец усмехнулся Фемистокл, делая шаг к Адиманту. - Накануне битвы при Артемисии и перед Саламинским сражением Адимант давал Еврибиаду такие, казалось бы, разумные советы. Отступить к Еврипу, бежать к Истму. Но возобладало почему-то моё, на первый взгляд глупейшее, мнение, а именно не отступать и не выжидать, но нападать. Теперь, когда персы разбиты на море, вопреки советам Адиманта, выясняется, что он, оказывается, прозорливее и храбрее меня. Воистину, где же справедливость?
Фемистокл вскинул руки кверху и устремил взор к небесам, как бы обращаясь к обитателям Олимпа.
Друзья Адиманта хранили молчание. Многие из них находились в сухопутном войске и не участвовали в морских сражениях, поэтому были несведущи в интригах среди эллинских навархов.
- Адимант, - продолжил Фемистокл, - ты только что распространялся о своей храбрости в битвах. Почему бы тебе не быть откровенным до конца и не поведать своим друзьям, что твоя храбрость в битве при Артемисии была оплачена серебром. Я заплатил тебе три таланта, чтобы ты не помышлял о бегстве и помог мне уговорить Еврибиада дать сражение.