Строительство пирамид, храмов, монастырей, соборов, мечетей, но также и строительство коммунизма, Третьего рейха, Нового Халифата приобщает человека к тому, чему суждено пережить его. Здесь жажда бессмертия проявляет себя в макромире мировой истории. Но в микрокосме отдельной человеческой души и судьбы тот же порыв проявляется у всех народов, в первую очередь, самым непосредственным образом: заботой о детях, которым суждено продолжить твой род, и бережным сохранением памяти о предках. Потомки и предки — эта невидимая струна, протянутая из бездны прошлого в бездну будущего, позволяет нам мысленно скользить по ней, почти забывая о неизбежности собственной смерти. Спасая своих детей, человек может пойти на верную гибель, а оскорбление, нанесённое памяти предков, постарается смыть кровью обидчика.
Обожествление семейных связей в античном мире замечательно описал французский историк Фюстель де Куланж. «Отец убеждён, что судьба его после смерти будет зависеть от сыновнего ухода за могилой, а сын, со своей стороны, убеждён, что отец по смерти станет богом домашнего огнища и ему надо будет возносить молитвы. Легко понять, сколько взаимного уважения и любви эти верования внедряли в семейство… В семье всё было божественно. Чувство долга, естественная любовь, религиозная идея, всё смешивалось и сливалось воедино… Человек любил тогда свой дом, как ныне он любит свою церковь».[21]
Заключая свой завет с Ноем, а потом и с Авраамом, Господь не обещает им ни беззаботной жизни в награду, ни райских кущ за порогом смерти, но только одно: «Умножу ваше потомство, как песок морской» (Бытие, 9:7–9; 17:2, 7–8).
«…Так как ты сделал сие дело, и не пожалел сына твоего, единственного твоего, то Я благословляя благословлю тебя и умножая умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет семя твое городами врагов своих; и благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего» (Бытие, 22: 16–18).
Здесь опять обильное потомство выступает как главная награда за праведность. И наоборот: за то, что Хам согрешил, посмеялся над наготой своего напившегося отца, его потомки обречены стать рабами других народов (Бытие, 9:25–27).
Скептический ум нашего современника вряд ли может поверить, что народ, не имевший письменности во времена Авраама, мог сохранить в устном предании память о всех предках, отделявших его от Ноя (Бытие, глава 10). Не сочинил ли более поздний летописец все эти имена, число которых переваливает за сотню? Но здесь для нас важно другое: сама священность этого длинного списка давала каждому иудею надежду на то, что и его жизнь не начинается рождением и не кончается смертью.
По мере расширения человеческих сообществ от семьи к клану, от клана — к роду, от рода — к племени и государству неизбежно должны были возникать конфликты между различными миражами бессмертия. «Я могу уповать на бессмертие, пока я блюду все заветы своего рода» могло придти в мучительное противоречие с требованиями более высокого порядка. Страшное испытание, которому Господь подверг Авраама, потребовав от него принести в жертву его главное упование — сына Исаака, продолжает потрясать наши души и много веков спустя. Рембрандт воспроизвёл его в картине «Жертвоприношение Авраама», Кьеркегор — в книге «Страх и трепет», Бродский — в поэме «Исаак и Авраам».
Многие античные трагедии тоже строятся на коллизии между высоким и высочайшим. Эдип освободил Фивы от Сфинкса, женился на вдове бывшего царя Лая, бережно растит рождённых с нею детей, выполняет всё, что заповедано человеку богами. И вдруг узнаёт, что убитый им в поединке путник на дороге был царём Лаем и мало того: именно он был его отцом. То есть он, Эдип, убил своего отца и женился на своей матери.
Если бы дело Эдипа разбиралось в сегодняшнем суде, его адвокаты стали бы доказывать, что Лая он убил в порядке самообороны, а кровосмешение с матерью совершил по неведенью. Скорее всего, присяжные вынесли бы приговор: невиновен. Но Эдип не может допустить, чтобы священные законы возмездия, выполнение которых приближало его к вечности, оказались нарушены. Он сам выносит себе обвинительный приговор и сам исполняет наказание — ослепляет себя.
В реальной политической и религиозной борьбе в Древней Греции и в Древнем Риме нередко всплывали коллизии, как будто взятые прямо из их трагедий. Первый консул Римской республики Луций Юний Брут приказал казнить двух своих сыновей, когда они выступили на стороне свергнутого царя Тарквиния Гордого (509 до Р.Х.). Плутарх так комментирует это событие: «Поступок Юния Брута невозможно ни восхвалять, ни осуждать. Либо высокая доблесть сделала его душу бесстрастной, либо, напротив, великое страдание довело её до полной бесчувственности. И то, и другое — дело нешуточное… Во всяком случае, римляне считают, что не столько трудов стоило Ромулу основать город Рим, сколько Бруту — учредить и упрочить республиканский способ правления».[22]
21
Fustel de Coulanges, Numas Denis.
22
Plutarch.