Постепенно иудеи отказываются от тотального уничтожения побеждённых и довольствуются тем, что облагают их данью. Данниками стали города Иерусалим, Бефсан, Фанаах, Газер, Китрон, Вефсамис и многие другие (Судьи, 1:21–36). Начинается период параллельного существования скотоводов-иудеев и местных замледельцев. «И жили сыны Израилевы среди Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, Евеев и Иевусеев; и брали дочерей их себе в жёны, и своих дочерей отдавали за сыновей их, и служили богам их» (Судьи, 3:5–6).
Воинственность иудеев ослабевает, и вскоре они оказываются в подчинении у местных народов. В 12–11 веках до Р.Х. мы видим их живущими в Земле Обетованной в довольно жалком положении. 18 лет над ними господствуют моавитяне, потом 20 лет — хананеи, мадианитяне — семь лет, аммонитяне — 18, филистимляне — 40.[90]
В какой-то момент земледельцам даже удаётся обезоружить вторгшихся кочевников. «Кузнецов не было во всей земле израильской, ибо филистимляне опасались, чтобы евреи не сделали меча или копья» (1-ая Царств, 13:19).
Подчинённое положение иудеев длилось примерно двести лет. Но эти годы не пропали даром. Постепенно, шаг за шагом, кочевники-пастухи, учась у местных, осваивали тайны земледелия и строительства каменных зданий и стен. В священных текстах, в Первой книге Царств, относящейся к 10-му века до Р.Х., появляются слова «молотить», «плуг», «сошник», «заступ», «давило», «жать», «строить». Это можно считать указанием на то, что к моменту воцарения Саула и Давида процесс перехода иудейского племени от кочевого состояния к осёдло-земледельческому был завершён. Строительство храма в Иерусалиме и овладение письменностью в 10-м веке — два заключительных момента этого перехода.
Если мы теперь мысленно перенесёмся на три тысячи лет вперёд, мы обнаружим на той же территории, между Средиземным морем и рекой Иордан, межнациональные конфликты, многими чертами напоминающие противоборство иудеев с филистимлянами. Только теперь роль ушедших вперёд филистимлян выполняют израильтяне, рывком вступившие в индустриальную стадию цивилизации и окружённые враждебными народами, застрявшими в стадии земледельческой.
Не имея сил победить мощного противника в открытой войне, мусульмане Ближнего Востока ввязываются в кровопролитные схватки друг с другом точно так же, как это делали израильские колена (см. предыдущую главу). В 1970 году палестинцы развязали гражданскую войну в Иордании. Разбитые и вытесненные в Ливан, они и там разожгли в 1975 кровавую смуту, тянущуюся до сих пор. В 1981 Ирак нападает на Иран, в 1990 — на Кувейт. Боевые действия между такими организациями, как Фата, хезбола, Хамас, ООП вспыхивают постоянно на всех территориях, примыкающих к Израилю.
Нужно отдать должное израильтянам: им удалось так ужесточить свой контроль над палестинцами, населяющими западный берег Иордана, что засылка туда огнестрельного оружия и взрывчатых веществ сделалась крайне затруднительной. Ярость и ненависть к «захватчикам» продолжают бушевать там, но реализовать её удаётся при помощи ножей, камней, пращей, а последнее время и автомобилей: если врезаться на полной скорости в очередь израильтян на автобусной остановке, можно убить или ранить десяток-другой «врагов».
Противоборство израильтян с палестинцами — это лишь малый эпизод войны, полыхающей сегодня между индустриальным миром и миром земледельцев. Погружаясь в далёкое прошлое, мы увидим, что долгие войны кочевников и мигрантов с государствами земледельцев имели много общего с тем, что происходит сегодня. Главное сходство: иррациональная ненависть нападающих к обороняющимся, стремление стереть с лица земли не только их самих, но и их культуру. «Никаких переговоров с американцами и евреями, — призывают проповедники ислама. — Джихад — это только Коран и автомат». А также все виды взрывчатых веществ, смертоносных бактерий, ядовитых газов и — ах, если бы! — термоядерного оружия.
Сотни и тысячи террористов-самоубийц, радостно откликающихся на эти призывы, — лучшее доказательство подлинности кипящих враждебных чувств. Но в сфере международных отношений принято как-то обосновывать любую агрессию. В древности никто не спрашивал нормана, что заставило его проплыть вокруг всей Европы в Средиземное море и свирепствовать там в прибрежных городах и поселеньях. И монгольскому хану не было нужды отдавать отчёт в том, зачем после взятия города он приказал сложить головы погибших в три кучи: в одной — мужские, в другой — женские, в третьей — детские.[91]