Главная роль царя — военачальник. Верховная судебная власть тоже должна принадлежать ему, но её он будет осуществлять, назначая множество судей в разные колена. Судей много, а военачальник должен быть один — этому учил иудеев весь политический и военный опыт эпохи.
В большинстве известных нам монархий власть передавалась по наследству. Были разработаны строгие законы о правилах престолонаследия, и народы старались следовать им, чтобы не допускать междуусобной борьбы за трон. Однако, как начать, как основать династию? Опыт иудеев представляется весьма поучительным.
В Библии подробно рассказано, как сам Господь устраивал якобы случайную встречу своего избранника Саула с пророком Самуилом (тогда пророков называли прозорливцами), как вёл их друг к другу шаг за шагом. Описана и растерянность Саула: «Не сын ли я Вениаминов, одного из меньших колен Израилевых? и племя моё <Матриево> не малейшее ли между всеми племенами колена Вениаминова?» (Книга Царств-1, 9:21).
Тот, кто не склонен верить во вмешательство высших сил в текущую политику, сможет отыскать и рациональный элемент в выборе прозорливца Самуила: в вечной борьбе колен за престиж незнатный помазанник не представлял угрозы для самых сильных и не мог возбудить в них завистливого протеста. Зато он был «молодой и красивый; и не было никого из израильтян красивее его, он от плеч своих был выше всего народа» (Книга Царств-1, 9:2). Не тем же ли принципом руководствовались россияне, когда они выбрали в 1613 году на роль основателя династии незнатного отрока Михаила Романова, исключая таким образом вечное соперничество родовитых бояр?
Если умирает монарх, не имеющий мужского потомства, на сцену выскакивает множество претендентов на трон, сторонники которых берутся за оружие. Когда умер бездетным французский король Филипп Красивый (1314, другое прозвище — Фальшивомонетчик), на его трон предъявил права английский король Эдуард Третий, что послужило поводом для начала Столетней войны (1337–1453). Войны за опустевшие троны сотрясали Европу и дальше: за испанский трон в 1701–1714, за польский в 1733–1735, за австрийский в 1740–1748.
Правление любого монарха мы запоминаем прежде всего по тем войнам, которые ему довелось вести. Трудно припомнить хоть одного венценосца, ни разу не воевавшего. Разве что у Плутарха находим рассказ об одном из древне-римских царей по имени Нума Помпилий (правил в 714–674 до Р.Х.), при котором Рим не знал войн.
В умах многих миролюбцев даже складывыется убеждение, будто монарх является не инструментом войны, а её главным виновником и причиной. Свергнуть бы их всех! Но борцам за мир постоянно следует напоминать, что свержение Людовика Шестнадцатого во Франции выбросило на историческую арену воинственного Наполеона. А русская революция 1917 года и казнь императора Николая Второго завершились воцарением генералиссимуса Сталина. И немецкая революция 1918 года и свержение кайзера Вильгельма Второго привели ни к чему иному как к установлению диктатуры супер-агрессора Гитлера.
Начиная с 1-го века по Р.Х. монархия становится самым распространённым видом государственного устройства. История великих империй — Римской, Византийской, Индийской, Китайской, Турецкой, Испанской, Российской — это прежде всего история монархов, правивших ими и командовавших их армиями. Их жизнеописания заполняют хроники и летописи, служат темой романов и драм, вдохновляют поэтов и кинорежиссёров. Римские императоры остаются в нашем воображении такими, какими их изобразили Светоний и Тацит, английские короли встают со страниц Шекспировских трагедий и романов Вальтер Скотта, русские цари запечатлены перьями Пушкина и Толстого, другие монархи предстали такими, какими их рисовали Расин и Дюма, Шиллер и Фейхтвангер. Но также каждое новое поколение рвётся заново судить деяния венценосцев, выносить свои приговоры, подгонять их под нужды злободневной идейной борьбы и дебатов.
На любом правительстве лежит обязанность защиты страны от нападений извне. Уловить тот момент, когда монарх переходит от этой обязанности к утолению своей страсти самоутверждаться путём военной агрессии, крайне трудно. У него всегда найдутся ловкие краснобаи, которые станут доказывать, что соседнее государство само готовилось напасть первым. Или, что необходимо было освободить такой-то народ от жестокого правителя. Или просветить его сияющей религиозной истиной. И вот уже европейские короли шлют войска за тысячи километров в крестовые походы, русский император Павел Первый отправляет казачий корпус на завоевание Индии, а Николай Первый приказывет стотысячной русской армии подавить революцию в далёком Будапеште (1849), и так до бесконечности.
120
Plutarch. The Lives of the Noble Grecians and Romans (New York: The Modern Library, 1964), p. 74.