В сущности, страшную братоубийственную войну 1861–1865 годов можно было бы интерпретировать как войну двух республик: одной — со столицей в Вашингтоне, другой — в Ричмонде. Но я предпочитаю рассмотреть её в соответствующией главе — о войнах гражданских.
Пока же хотел бы вглядеться в другой конфликт: войну США с Испанией в 1898 году. Правда, это была война, затеянная республикой против многонациональной империи. Но она представляется мне уникальной по отсутствию веских мотивов, убедительных стимулов, ясно сформулированных целей и причин. История этого военного пожара зафиксирована в таком количестве документов, отчётов, дневников, мемуаров, газетных и журнальных статей, что невозможно усомниться в подлинности проступающей картины. И самой яркой и неприкрыто агрессивной фигурой на этом полотне высится фигура будущего президента, Теодора Рузвельта.
Принять участие в какой-нибудь войне было его мечтой с детства. Причём, не очень важно — с кем и ради чего. Уже в 1889 году он писал другу: «Я был бы не против, если бы у нас затеялась свара с Германией. Бомбардировка с моря Нью-Йорка и других прибрежных городов была бы хорошим уроком, подтверждающим необходимость усилить оборону нашего побережья».[161] В другом письме выражал желание выбить испанцев с Кубы и британцев из Канады. Их флаги должны исчезнуть с карты Северной Америки, требовал он.[162]
Рузвельт был отнюдь не одинок в этих воинственных настроениях. Газеты Вильяма Хёрста выходили с передовицами, расписывающими жестокость испанских властей по отношению к кубинским сепаратистам, воевавшим за независимость острова. Испанцы пытались интернировать сельское население в специальных лагерях (такую же тактику США применяли потом во Вьетнаме), и фотографии измождённых женщин и детей печатались крупным планом. Похожая ситуация сложилась и в другой испанской колонии — на Филиппинах: партизанская война за независимость, зверства с обеих сторон, давление США на правительство в Мадриде.
Президент Уильям Маккинли находился в очень трудной ситуации. В его памяти были живы страшные картины войны Севера и Юга. Он был уверен, что ни кубинцы, ни филиппинцы не смогут создать устойчивое самостоятельное государство, что они станут очагами кровопролитий и беззаконий, какими стали Гаити и многие южно-американские страны, получившие независимость в начале 19-го века. Но, поддаваясь политическому давлению, он отдал приказ американскому крейсеру «Мэйн» отправиться с дружеским визитом в Гавану. Крейсер прибыл туда в январе 1898 года и бросил якорь рядом с торговыми судами и испанскими военными кораблями. А поздним вечером 15 февраля в порту раздался оглушительный взрыв, и «Мэйн» пошёл на дно, унося с собой 250 моряков, не успевших выбежать из кают и трюмов.[163]
Что тут началось в Америке трудно описать! Призывы к войне теперь звучали с трибун и церковных кафедр, взывали газетными заголовками, гремели в пивных и на стадионах. Президент Маккинли пытался утихомирить страсти, призывал, по крайней мере, дождаться результатов расследования — может быть, просто произошёл взрыв боеприпасов по небрежности кого-то из членов команды. Его обзывали трусом, сжигали его портреты, печатали каррикатуры, на которых он был изображён в чепчике и переднике. Не выдержав этого натиска, в апреле президент объявил о призыве 125 тысяч добровольцев для усиления регулярной армии, насчитывавшей в мирное время всего 28 тысяч.[164]
Теодор Рузвельт к тому моменту занимал пост помощника военно-морского министра. Казалось бы, в этой роли ему открывалась возможность внести максимальный вклад в победу своей страны. Но нет — он подал заявление об уходе с поста и возглавил кавалерийский полк волонтёров. Впоследствии он подробно описал в мемуарах бои на Кубе, раненых, убитых и умирающих от болезней, грохот пушек и свист пуль, атаки на испанские окопы и укрепления. Сознался, что эти четыре месяца боёв отпечатались в его памяти периодом, вызывающим наибольшую гордость и удовлетворение.[165] После войны демонстрировал знакомым пистолет, из которого он собственноручно застрелил испанского солдата.