Проведя всю предыдущую ночь в беседе с неким видением, которое называло себя его Судьбой, имело рожки и хвостик, которые не смутили, однако, бедолагу Сантьяго. Этот горячий испанский парень решил, что для продолжения своего славного рода, происходившего из Каталонских мясников, он должен взять в жены Настю. И, зная, что девушки в Томухино обычно собираются днем посплетничать на веранде «Евграфыча», он направился туда, и, увидев Настю, приблизился к ней и пал на колени.
– Я прошу вас стать моей женой, – начал он безо всякой артподготовки.
– Вы в своем уме? – Настя глядела на него обалдевшими глазами, не веря тому, что слышит.
– Да, я знаю, я старше вас.
– Правда? – Настя не знала, что ей делать.
– Но сердце мое горячо, и в нем живете вы.
– Я думала, что я живу у родителей.
– Не перебивайте!
– Как вам будет угодно.
– Мое состояние и житейская мудрость в союзе с вашей красотой будут нам благословением.
– Сомневаюсь.
– Вы не даете мне сказать!
– Но вы несете всякую чушь.
– Вы не станете моей?
– С какого хрена, дядя, мне быть твоей? – Хулиович достал Настю и она не стеснялась в выражениях.
– Она не станет твоей, чучело, – это был Евграфыч, он приближался со шваброй на перевес. Убираясь у себя в кафе после обеда, он услышал голос своего старого знакомого, и понял, что его присутствие необходимо.
– Я с вами не разговариваю, – пылко ответил ему испанец.
– Зато я с тобой сейчас поговорю, – Евграфыч встал над коленопреклоненным Хулиовичем.
– Что вам угодно? – Колбасный король любил строить из себя испанского гранда времен Великой Армады.
– Дать тебе по попе, – Евграфыч был прост как тысяча младенцев.
– Что это значит? – Хулиович понял, что пахнет взбучкой, и, вскочив на ноги, начал отступать.
– Что бы я тебя больше здесь не видел.
– И не надейтесь, – Сантьяго был само достоинство.
– Девочка, он тебя не обидел? – спросил Евграфыч, повернувшись к Насте.
– На дураков не обижаются, – Настя вытерла салфеткой со рта остатки кремового пирожного, вскочила на свой велосипед и была такова.
4.3
Филипп никогда не сомневался, в Насте воплотилось то, что старик Гете называл запросто “Das Ewigweibliche9”. Ибо что такое женщина? Каприз, глупость и привычка оправдывать все свои пороки несчастьями судьбы, есть еще святые женщины, но их мало, и в естественной среде обитания слабого пола, как биологического вида, почти не встречаются.
Пропев на прощание столь милое сердцу барона «Deutschland, Deutschland über Alles10,» Филипп бросил его у ворот его дома, и тихонечко втопил в направлении особняка Вереславских, который встретил его угрюмой громадой позднего псевдогеоргиаского стиля- с аляповатой готикой и «естественным» английским садом.
– Тут и мухи дохнут, – прошептал себе под нос Филипп выбираясь из машины.
Вдруг он услышал, как за спиной у него зашумел гравий. И увидел, что по дорожке от чайной беседки фамильного перла архитектуры к нему приближается Настя с велосипедом в руках.
– Ну, я приехал, – Филипп был сражен воинственным блеском ее глаз, и вообще говорил и думал с трудом в таких ситуациях.
– Я очень рада. Прошу в дом. И, кстати, я бы на твоем месте переоделась для тенниса.
– Как это… – Филипп все еще был слегка в ауте от ее вида.
– Ты же не хочешь сказать, что в теннис ты будешь играть в смокинге.
– Да как-то… – Филипп все еще был в некотором замешательстве.
– А где твой галстук?
– Эх! – Филипп вытащил бабочку из кармана и думал о чем-то, но Настя уже взлетела по лестнице и исчезла из виду.
– Ну, блин, вроде все, – сказал он в полголоса сам себе, вытащил с заднего сидения рюкзак со шмотками и хлопнул дверью.
Будь профессор свидетелем этой сцены, он бы решил, что Навродский перенес в тяжелой форме болезнь Тея-Сакса, то есть амавротическую детскую раннюю идиотию.
Успевший спуститься ему на встречу, дворецкий принял из его рук рюкзак и проводил в комнату, обитую розовым ситцем в цветочек и с кованными ажурными решетками на окнах.
– Вот и приехали, – сказал с английским, вернее Йоркширским, акцентом дворецкий, дал Филиппу ключи от комнаты, список телефонов прислуги и вышел.