«Скажите, пожалуйста! Вот ваш Лавров, кажется порядочный человек, а как он любит говорить об этике!»
В этом анекдоте, как и в отношении марксистов вообще к проблемам этики, есть весьма и весьма рациональное зерно. Общие постановки вопроса ясны. О них болтать любят люди, у которых в данной сфере, выражаясь по Фрейду, есть «Minderwertigkeitsgefühl»[355]. Вырабатывать же номенклатуру добродетелей, поступков, типологию случаев — это значит превратиться в педантов и толкать людей на многочисленные ошибки. Составлять катехизис поведения, новое «Юности Честное Зерцало», «Домострой» наоборот и т. д.— вряд ли целесообразно: жизнь сейчас так сложна, что в такие прописи её не уложишь, а заморозишь. Проблему решают гораздо лучше на живых, многообразных и конкретных примерах писатели (воспитательное значение литературы огромно), и недаром Сталин назвал их «инженерами человеческих душ». Кроме того, в наше время, когда этика дефетишизируется, она в то же время политизируется: лучше всего это видно на политической окраске культа труда, как «дела чести, дела славы, дело доблести и геройства», на культе советской героики вообще. Здесь действуют живые силы, а не сухой учебник, не гувернантские элабораты, не Смайлс[356] или госпожа Жанлис в новом издании[357].
Так оно живее, вернее, лучше, успешнее, целесообразнее!
Глава ⅩⅩⅩⅢ. О диалектическом идеализме Гегеля, как системе
Выше, обсуждая вопрос о т. н. «философии тождества», мы касались гегелевской системы, да и во всей работе Гегель не сходит с этих страниц. Однако, здесь необходимо разобрать не исходные пункты и частности, но отдать себе отчёт во всей системе Гегеля в её целом.
«Как всякий человек есть сын своего времени — писал Гегель — так философия есть современная ей эпоха, выраженная в мыслях».
Эта материалистическая мысль, где сквозит даже понимание специальной обусловленности типа мышления, заставляет прежде всего сказать несколько слов о социальной подоплёке самой гегелевской философии. Коротко говоря, она есть великое идеологическое отражение перехода общества от феодализма к режиму буржуазии, причём все предыдущие этапы человеческого развития представляются, как ступени к конечному царству разума, познавшего самого себя и фиксированного в буржуазных общественных институтах и адекватной идеологии. Поэтому вся система в целом, во-первых, исторична; во-вторых, имеет революционное жало; в-третьих, завершается спокойным концом; т. е. в заключительном итоге консервативна, консервативна по отношению к будущему.
Здесь неуместно повторять ставшие уже избитыми истины о конкретном историческом положении Германии, о слабости её буржуазии, о том, что в противоположность Франции, где разыгрывалась действительная борьба, борьба в Германии разыгрывалась, главным образом, в идеологических областях. Об этом писалось бесчисленное количество раз. Нам хотелось бы в связи с этим остановится на двух фактах общественной биографии Гегеля.
В молодости он, как известно, приветствовал французскую революцию, как восход солнца, сажал «дерево свободы»; его альбом пестрел надписями: «In tyrannos!», «Vive la liberté!», «Vive Jean Jacques!» В расцвете своей деятельности он ожидал мирного «разумного» развития, после необходимых бурь и гроз революции и Наполеонова периода (в Наполеоне он видел чуть ли не Мирового Духа верхом на лошади). По этому поводу его биограф и интерпретатор, Куно Фишер пишет:
«Июльская революция и европейские волнения, победоносная бельгийская революция, несчастное польское восстание, а также всевозможные волнения в Германии, последовавшие за событиями в Париже, вовсе не соответствовали идеям и ожиданиям Гегеля. Он был уверен, в том, что эра революций и государственных переворотов закончилась падением Наполеона, что наступила пора разумного исследования и прогресса, как он возвестил это в своих вступительных лекциях в Гейдельберге и Берлине: эра спокойного, сознательного и обдуманного развития, признанная и в его системе заключительным актом мудрости, эволюция справедливости в мире, составляющая и по Канту задачу будущего. Однако, оказалось, что 1815 год был заключением не века, а только первого акта революции, пятнадцатилетняя реставрация была лишь антрактом. Взрывы революции вспыхивали вновь на мировой сцене и открывали неожиданные и неприятные (sic! Авт.) картины будущего как философу Гегелю, так и историку Нибуру. Даже английской конституции угрожали революционные опасности, вследствие поставленной на очередь реформы парламента.[358]
356
357
358
Фишер К. История Новой философии. Пер. с нем. юбилейного изд.— С.‑П. 1902. Т. 8. С. 196—197.