— Повторите, кто сообщил вашему источнику эту информацию.
— Информация получена “Монахом” от “П.”, присутствовавшего при подписании соглашения с немцами, — сказал Фитин, добавив при этом, что “Монах” надёжный источник.
Других вопросов Сталин не задавал. Наступило молчание. Сталин задумался. Затем, повернувшись лицом к Меркулову, впервые с начала доклада строго сказал:
— Перепроверьте все сведения и доложите.
Меркулов ответил:
— Будет сделано!
Наркому Меркулову вопросов не ставилось. В знак окончания встречи Сталин кивнул головой, и они вышли из кабинета»[307].
По нашему мнению, говоря об интересе Сталина именно к «Монаху», Елисей Тихонович немножко «заливает», подчёркивая значимость своей работы — ведь ту же точную дату сообщил и «Брайтенбах». А вот то, что Иосиф Виссарионович сказал Фитину: «Перепроверьте все сведения и доложите!» — это уже, явно, загнул сам Павел Михайлович. Ведь в данном случае, в данное время сказать правду он просто не мог...
Зато возвратившись 17 июня на Лубянку, он всё подробно рассказал Журавлёву и Рыбкиной, и Зоя Ивановна это добросовестно зафиксировала:
«Трудно передать, в каком состоянии мы — члены группы — ждали возвращения Фитина из Кремля. Но вот Фитин вызвал к себе Журавлёва и меня. Наш обзор мы увидели у него в руках. Фитин достаточно выразительно бросил сброшюрованный документ на журнальный столик Журавлёву.
— «Хозяину» доложил. Иосиф Виссарионович ознакомился с вашим докладом и швырнул мне. “Это блеф! — раздражённо сказал он. — Не поднимайте паники! Не занимайтесь ерундой. Идите-ка и получше разберитесь”.
— Ещё раз перепроверьте и доложите, — приказал Фитин Журавлёву.
Недоумевающие, ошарашенные, мы вернулись в кабинет Павла Матвеевича. Мы не могли понять реакции Сталина. Как и бывает в таких случаях, снова и снова принимались всё взвешивать и разбирать. Наконец Павел Матвеевич высказал предположение:
— Сталину с его колокольни виднее. Помимо нашей разведки, он располагает данными разведки военной, докладами послов и посланников, торговых представительств, журналистов.
— Да, ему виднее, — согласилась я, — но это значит, что нашей годами проверенной агентуре нельзя верить.
— Поживём — увидим, — как-то мрачно заключил Павел Матвеевич»[308].
...А ведь вполне могло случиться и так, что по какой-то неведомой нам причине гитлеровская военная машина остановилась бы за считанные часы до, как говорят военные, «времени “Ч”» — и разведчики искренне поразились бы мудростью и дальновидностью вождя. Это было маловероятно, но всё-таки...
То есть тогда, 17 июня, ещё можно было говорить о сталинском недоверии: вождь, которому привыкли верить, вполне мог оказаться прав.
Но вот после 22 июня откровенно рассказывать о том, что Сталину были представлены точные разведывательные данные, а он их обозвал «дезинформацией» — это всё равно что заявлять: «Я же говорил тогда этому старому чудаку! А он...» Вести такие разговоры в то время, да ещё на Лубянке, — это было всё равно что подписать себе приговор...
Но Фитин не был трусом и в рот начальству не заглядывал, принимая все «высочайшие» благоглупости за откровение. Поэтому друзья всё обсудили намёками и «перевели стрелки» на своё непосредственное начальство:
«В заключение своего рассказа начальник разведки со вздохом добавил, что, когда услышал о нападении немцев, он был потрясён тем, что оказался беспомощным убедить Сталина в достоверности агентурных сообщений... В этом разговоре, который должен был остаться между нами, — иначе нам обоим не сносить головы, — я высказал мнение, что большая вина лежит и на наркоме Меркулове. Он редко лично докладывал Сталину документы о подготовке немцев к войне, не сообщал об агентуре, о её возможностях добывать секретную документальную информацию из окружения Гитлера, Геринга и других, не настораживал Сталина о грозящей опасности со стороны Германии. В силу этого Сталин перестал, а может и не начинал, серьёзно относиться к информации советской разведки»[309].
Рыбкина тоже аккуратно ругает своё начальство:
«А я думала о том, что если бы Павел Матвеевич сам докладывал эти материалы Иосифу Виссарионовичу, то, может быть, сумел бы убедить его в достоверности информации»[310].
Зоя Ивановна сравнивает Фитина и Журавлёва, причём не в пользу первого. Ни удивляться, ни, тем более, возмущаться этим не надо. Павел Матвеевич был старше Павла Михайловича ровно на 9 лет (первый родился 29 декабря 1898 года, второй — 28 декабря 1907-го), притом Журавлёв имел чекистского опыта на 20 лет больше, потому как уже в 1918 году был секретарём Особого отдела Уральского фронта. В 1922 году, одним из первых, он был награждён знаком «Почётный чекист» (знак «Заслуженный работник НКВД» Фитин получит опять-таки 20 лет спустя — в 1942-м), возглавлял резидентуры в Праге, Стамбуле и Риме. Так что — поверим женскому чутью и оперативному опыту Воскресенской-Рыбкиной — Журавлёв был бы убедительнее своего молодого начальника. Однако вопрос: поверил бы ему Сталин, упорно (или упрямо?) державшийся своей точки зрения? Этого не скажет никто.
308
310