«После разоблачения Берии никто не протянул руку помощи незаслуженно униженному бывшему начальнику внешней разведки»[510], — с горечью писал Виталий Григорьевич Павлов.
И это действительно так: когда человека выкидывают, то потом никто уже не заботится о его благополучии и комфорте — о нём просто не вспоминают, несмотря на все его былые заслуги. Поэтому, разумеется, никакой пенсии 46-летнему генерал-лейтенанту, отслужившему всего лишь «четырнадцать календарей», никто не назначил — не выслужил, не положено! Что у нас всегда чётко знают, это кому чего не положено. Насчёт того, кому чего положено, — с этим несколько сложнее...
...Один из генералов Службы внешней разведки сказал нам так:
— Вспоминаются слова покойного Вадима Алексеевича Кирпиченко... Как-то в период моего нытья — не помню, по какому случаю, — он бросил такую фразу: «А кто тебе сказал, что Родина должна признавать своих героев? Хорошо признавать, когда она здоровая, когда у нас всё хорошо... Но любовь бывает не взаимной, и вовсе не обязательно, что если ты любишь Родину — то и она тебя любит». Я задумался над этой фразой. Действительно, в истории так оно и получалось. Люди отдавали себя Родине и не задумывались, чтобы она отвечала им тем же... К сожалению, иногда государство видит своих героев с опозданием.
К ещё большему сожалению, добавим мы, иногда она про них вообще забывает...
Павел Фитин действительно был из тех людей, которые честно и самоотверженно выполняли свой долг, не ожидая в ответ какой-либо «взаимности»...
Вот только человек он был очень честный, из тех, кто, как говорится, душой болеет за своё дело, и не считает, что «брань на вороту не виснет». Если бы он был, как говорится, толстокожим, то сумел бы быстро пережить и забыть все подозрения, допросы и упрёки. Но получилось так, что именно несправедливые обвинения, а не страх возможного наказания серьёзно ударили по здоровью генерала.
Очевидно, страх появился уже позже и долго оставался в его душе — по этой причине длительное время свои боевые награды и парадную генеральскую шашку Павел Михайлович хранил в семье сына Анатолия. Фитин-старший, видимо, боялся, что если вдруг «за ним придут», то могут конфисковать ордена. В конце концов, когда стало ясно, что всё давным-давно успокоилось, он взял свои награды к себе, — а в настоящее время они занимают почётное место на стенде в Зале истории внешней разведки, к сожалению, закрытом для широкой публики...
Конечно же, не без помощи друзей ему подбирались должности достаточно ответственные, но, очевидно, не требующие слишком большой работы и не отнимающие всё время с утра и до вечера — как было раньше... Но потому и материально, опять-таки к сожалению, не самые выгодные. Хотя, вполне возможно, Фитин и сам к таким не стремился. Работал он главным контролёром Министерства госконтроля СССР, старшим контролёром Комиссии советского контроля Совмина СССР. Можно понять, что должности эти требовали кристальной честности и настоящей, как тогда говорилось, «партийной принципиальности».
В августе 1959 года Фитин стал директором фотокомбината Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами. Звучит весьма солидно, но на деле, как нам рассказывали, это было небольшое производство по выпуску передвижных выставок и сувенирной продукции.
При этом Павел Михайлович стиля жизни и привычек своих не менял — он вёл колоссальную общественную работу, активно участвовал в работе партийной организации и всегда, чем только мог, старался помогать людям. Хотя у самого у него здоровье тогда уже крепко «пошаливало» — передряги 1953 года, а может быть и более ранние, даром не прошли...
Насколько нам известно, общался Фитин и с бывшими своими коллегами: так, когда из американского плена возвратился Вильям Генрихович Фишер, отныне и навсегда превратившийся в Рудольфа Ивановича Абеля, они встречались... О встрече своего отца с генералом Фитиным — тогда Павел Михайлович уже не руководил разведкой, но ещё находился на службе, — вспоминал Пётр Васильевич Зарубин. Хотя, приходится признать, такие встречи были не частыми... Людей, пребывающих не у дел, люди очень занятые забывают довольно быстро.
Зато на этом, можно сказать, покое — по сравнению с тем, конечно, что было в жизни Павла Михайловича раньше, — решился и его семейный вопрос. Оно не удивительно. Пусть и не при должности, но ведь не должности, в конце концов, решают личные вопросы. Человек он был привлекательный, умный, эрудированный, обаятельный — и женщинам, насколько мы знаем, нравился.