Немецкая дипломатия при этом уделяла Финляндии одно из первостепенных мест, рассчитывая превратить её более чем 1000-километровую границу в плацдарм для будущего нападения на Советский Союз. В стране как грибы после дождя росли фашистские организации, укреплялись позиции сторонников прогерманской ориентации. Внешняя разведка имела неопровержимые данные о подготовке ввода в Финляндию немецкого экспедиционного корпуса»[151].
Действовавшая в Хельсинки «легальная» резидентура имела здесь весьма сильные позиции. Ещё в 1935 году в Финляндию в качестве заведующей отделения «Интуриста» приехала 28-летняя красавица Зоя Воскресенская, про которую никто, разумеется, не мог подумать, что ровно половину — на тот период — своей жизни она прослужила в органах ВЧК—ОГПУ—НКВД и что приехала она в Хельсинки как сотрудник разведки, имевший псевдоним «Ирина». К тому же это была далеко уже не первая её загранкомандировка.
В резидентуре, как вспоминала потом Зоя Ивановна, было четыре человека, возглавлял её Генрих Бржзовский[152], который вскоре был отозван в Москву и в 1937 году расстрелян. А из Центра прибыл «Кин», новый резидент, — Борис Аркадьевич Рыбкин, заместителем которого стала Зоя Ивановна Воскресенская. На этом месте мы ставим жирную точку: история их любви в контексте внешней разведки подробно описана в книгах известной писательницы, а потому на этот вопрос мы отвлекаться не будем. В данном случае для нас гораздо важнее оперативная работа. Да и не только для нас, — недаром же Центр, в нарушение всех правил и традиций, разрешил резиденту и его заместителю оформить брак и продолжать исполнение своих служебных обязанностей. Ведь перед хельсинской резидентурой стояли тогда сложнейшие задачи.
Дэвид Мёрфи свидетельствует:
«Задолго до германского нападения <на СССР — А. Б.> хельсинская резидентура играла ключевую роль в советско-финских отношениях. В апреле 1938 года Сталин дал поручение Борису Рыбкину, бывшему резиденту НКВД в Хельсинки, провести секретные переговоры с высшими государственными деятелями в финском правительстве по вопросам, касающимся советско-финской границы. Рыбкин вернулся в Финляндию как советский поверенный в делах, продолжая использовать псевдоним Борис Ярцев. Переговоры успеха не имели, и Рыбкин уехал, когда началась Зимняя война в ноябре 1939 года»[153].
Советское руководство хотело не только «скорректировать» границу, это общеизвестно, но оно также вознамерилось оторвать финнов от их немецких союзников. Как говорится, худой мир лучше доброй ссоры — и для Финляндии было бы гораздо выгоднее поддерживать добрососедские отношения с северным соседом (это убедительно доказали послевоенные времена), нежели превращаться в плацдарм для авантюрной гитлеровской агрессии против СССР, с перспективой получить на своей территории оккупационные немецкие войска.
Резидента в звании полковника (или майора госбезопасности, не знаем) принял и проинструктировал Иосиф Виссарионович Сталин.
Вернувшись в Хельсинки, Борис Аркадьевич имел несколько встреч с министром иностранных дел Финляндии Эйно Рудольфом Холсти и с премьер-министром Аймо Каяндером.
Рыбкин-Ярцев предупреждал, «что представители экстремистской части германской армии не прочь осуществить высадку войск на территории Финляндии и затем обрушить оттуда атаки на СССР... Советский Союз не собирается пассивно ожидать, пока немцы прибудут в Райяёк[154], а бросит свои вооружённые силы в глубь финской территории, по возможности дальше, после чего бои между немецкими и русскими войсками будут проходить на территории Финляндии»[155].
Но доводы рассудка не возымели должного действия:
«Каяндер исключал вероятность такого исхода, заметив, что Финляндия не позволит <Германии — А. Б.> столь грубо нарушать её нейтралитет и территориальную целостность. Когда Ярцев спросил, думают ли финны, что они сумеют защитить свой нейтралитет в одиночку, Каяндер отпарировал в том смысле, что, окажись Каяндер сам на войне, он изо всех сил постарался бы не пасть духом, будь что будет...»[156]
Бесед ещё было несколько, но результат оставался один — полное непонимание с финской стороны. Как правило, мы верим в то, во что хотим верить, и доводы чужого рассудка при этом нас мало убеждают.
Что ж, последующее — события зимы 1939—1940 годов, а затем лета 1941-го — известно нам достаточно хорошо. Можно без всяких сомнений говорить, что для того, чтобы предотвратить эти события, разведка сделала всё возможное.