Но чувства к Невиллу скорее представляли собой искреннюю связь двух умов. Фолкнер был угрюм и всецело поглощен собой. Элизабет жалела его, но не могла утешить. С Джерардом все было иначе. Ей удалось пробудить в его душе неведомый прежде источник сопереживания и унять терзавшую его меланхолию. Раньше он вынужден был контролировать поток своих чувств, но рядом с ней не сдерживал порывы сердца, тянувшегося к общению с другим, дорогим ему существом. Все в нем вызывало у нее восхищение и приязнь. Его поэтичная натура рождала увлекательные и разнообразные суждения и идеи. Он познакомил ее с творчеством поэтов родной Англии, о которых она прежде ничего не знала, и открыл ей новый восхитительный мир. Из всех английских бардов Элизабет читала только Шекспира и Мильтона; Джерард дал ей книги классиков — Чосера и Спенсера — и более современных Поупа, Грея и Бёрнса. Вдобавок он показал ей сочинения молодой плеяды поэтов-романтиков. Он также стал ее музыкальным наставником: Элизабет была талантливой пианисткой немецкой школы, но он дал ей почувствовать простую радость песенной музыки и баллады Мура, в которых поэт, «со стихом бессмертным слив змеею вьющийся мотив»[25], добился, что слова и музыка стали неотделимы друг от друга. Ах, как счастливы они были в Оукли! Каждый час проходил в удовольствиях зарождающейся страсти, о существовании которой она раньше даже не догадывалась, — а теперь все это потеряно навсегда! Осознавать эту печальную истину и не оплакивать утрату было невозможно. Элизабет велела себе казаться веселой, но в часы одиночества грусть неизбежно ее настигала. Ей казалось, будто мир из подобия рая превратился в край мук и разочарования, где лишь тот, кто жертвует собой, достоин самоуважения, а долг и счастье существуют по отдельности, не являясь больше единой целью, к которой нужно стремиться.
От этих мыслей ее спасало общество Фолкнера. Она так горячо его любила, что забывала о личных бедах, и рядом с ним не думала даже о Невилле. Ее привязанность к благодетелю не была стоячим водоемом, не питалась воспоминаниями, которые хранились в глубине памяти и не выходили наружу, — нет, то был свежий ключ бьющей через край любви, питавшийся лучшими свойствами человеческой природы. Благодарность, восхищение и сочувствие не давали ему иссякнуть — как источнику вечной жизни.
На пятый день после того, как Фолкнер во всем признался, она, как обычно, отправилась на верховую прогулку, предаваясь размышлениям; ее попеременно охватывали возбуждение, уныние и печаль — все чувства, вызванные ее необычными и неприятными обстоятельствами. Она вернулась домой, надеясь, что компания Фолкнера поможет утихомирить мятежные мысли и на время забыть о молодом друге, ведь при виде исхудавшей согбенной фигуры своего благодетеля и его благородных черт она всегда преисполнялась стремления посвятить ему судьбу и сердце. Даже назвав его архангелом, «чей блеск небесный омрачен»[26], мы не смогли бы отдать должное его удивительной наружности; таким архангелом он был тринадцать лет назад в Треби, но кротость и доброта, развившиеся в нем благодаря смягчающему влиянию Элизабет, его натренированный годами интеллект и способность управлять внешними проявлениями страстей изменили лицо, которое теперь выражало мягкость и добродушие в сочетании с меланхоличной задумчивостью и рассеянной, но не угрюмой серьезностью; совокупность качеств, привлекавшая интерес любого наблюдателя. С тех пор, как он во всем признался Невиллу, бросил жребий и отдался на милость судьбы, объявив о решении искупить вину, к этому выражению добавилось кое-что еще: на смену обычной меланхолии пришло благородное смирение и спокойная возвышенная сдержанность, а страсти души, что прежде обезображивали его прекрасные черты, теперь оживляли их красотой ума, и Элизабет, глядя на него, испытывала одновременно нежность и восхищение.
Итак, ей не терпелось увидеть его милое лицо и услышать голос, который всегда ее очаровывал и заставлял забыть печали. Но, к своему разочарованию, она не обнаружила Фолкнера в гостиной; ей также показалось, что мебель в беспорядке и кое-где даже опрокинута; на ковре виднелись следы грязных ботинок, а на столе лежало незаконченное письмо, поверх которого было брошено перо, оставившее кляксу на бумаге. Элизабет растерялась, но тут вошел слуга и сообщил, что хозяин уехал и дома ночевать не будет.