Фолкнер не отличался низменностью помыслов. С ранней юности он стремился к совершенству, что является признаком величайшего благородства. Он хранил в своем сердце образец добродетели, которому желал соответствовать. С того самого часа, когда ему открылись истинные последствия его вины, он рвался очистить совесть, как орел рвется освободиться из железной клетки. Он чувствовал, что способен стать гораздо лучше и исправиться. Но в настоящий момент никому не было дела до происходящего в его душе и никто этого не видел; допрашивающих не интересовал его героизм, им были нужны лишь факты; не интересовала их и священная природа его поклонения Алитее, так как единственное, что им хотелось выяснить, — мог ли он совершить преступление. Когда знающего о своей невиновности обвиняют в преступлении, которое ему ненавистно, борьба с обстоятельствами причиняет сильнейшие страдания. После пережитого испытания он был рад вернуться в тюремную камеру.
Впрочем, он не падал духом и был даже противоестественно рад находиться там, где оказался; рад стать жертвой несправедливости и подвергнуться немыслимым мукам. Но хотя его душа высокомерно презирала страдания, физическому телу было трудно их выносить, и он все время думал об Элизабет. Где она? Он радовался, что ее не было дома, когда за ним приехали; он велел слугам ничего ей не говорить, сказал, что сам напишет, и собирался сдержать обещание, однако мысль об этом представлялась невыносимой. Он ни за что не стал бы призывать ее и просить разделить его ужасную судьбу; он не сомневался, что кто-то из отцовской семьи ее навестит, и решил: пусть все идет своим чередом. Оставшись в одиночестве и без защиты, Элизабет наверняка с радостью примет предложение об убежище, связь между ними разорвется, а ей улыбнутся счастье и любовь.
Он ни в коем случае не хотел вмешивать ее в свои ужасные обстоятельства и вместе с тем страшно по ней скучал. Ведь он испытывал к ней такие теплые чувства, каких не испытывал к своей дочери ни один отец, хотя их и не связывали родственные узы. Приемная дочь занимала все не занятое раскаянием место в его пылкой душе. Он смотрел на нее, как пророк смотрит на ангела, спустившегося с небес, чтобы утолить его жажду в пустыне; среди презрения толпы и одиночества, к которому привело его преступление, она одна дарила ему любовь и свет. Она была его милой спутницей, любимой подругой, терпеливой сиделкой; его душа сроднилась с ней, и, когда ее не оказалось рядом, его пронзила острая тоска и мужское сердце размягчилось, уподобилось женскому — так горячо было желание быть с ней рядом.
Постепенно размышления об Элизабет и прошлом подрывали и ослабляли стойкость его души. Посторонним он казался сдержанным и даже бодрым. По его бесстрастному лицу никто бы не догадался, что в душе он был несчастлив. Он коротал время за чтением и написанием писем, беседовал с адвокатами, которые должны были вести его защиту, и все это время лицо его оставалось спокойным, а тон невозмутимым. Он ни разу не пожаловался и не проявил раздражение; казалось, он смирился с ударами судьбы. Он побледнел и осунулся, но выразительные черты по-прежнему отличались красотой; он мог бы позировать скульптору, решившему изобразить Прометея; орел терзал его сердце, причиняя физические страдания, но воля была непоколебима, а ум отказывался признавать, что тело заковано в кандалы. В нем велась противоестественная борьба: нежность души, которая смешивалась с бушующими страстями и составляла притягательность его характера, добавляла ему уязвимости, тем самым играя на руку его врагам: человек более грубый и жестокий легче сносил бы такие мучения.
Он любил природу и провел на ее лоне всю жизнь. Сейчас он был лишен общения с ней; разве что пара звезд иногда поднималась над тюремной стеной и мерцала на лоскутке неба, видном из окошка камеры; то были самые тусклые звезды на небосводе, и чаще всего их окутывали облака и дымка. Так, очутившись в двойном заточении — тело томилось в клетке, а душа — под замком, который он навесил на нее саморучно, — он стал, как образно выразился гений, «каннибалом собственного сердца»[31]. Не имея отдушины, мысли крутились в его голове со скоростью и усердием тысячи мельничных колес, и остановить их не представлялось возможным. То его пронзала судорога болезненных чувств и лоб покрывался холодной росой; то его охватывало презрение к себе и он начинал себя ненавидеть; то ему казалось, что Бог его проклял, и это чувство придавливало его тяжелым и беспощадным грузом; то он целиком погружался в грезы о свободе и мечтал глотнуть свежего воздуха. «Даже если бы смерть маячила передо мной, но я искал бы свободы и неустанно двигался вперед, как Мазепа[32], я был бы счастлив!» Вот какие безумные мысли приходили ему в голову, усиливая и без того безудержное желание достичь такой же судьбы; тем временем его окружали лишь тюремные звуки и картины, и все другие представители рода человеческого казались ему презренными и отвратительными.
32
Отсылка к стихотворению лорда Байрона «Мазепа» (1819), в котором рассказывается о случае, когда Иван Мазепа чуть не погиб; по сюжету Байрона, муж его возлюбленной графини Терезы застал их вместе и приказал привязать Мазепу обнаженным к лошади, которую затем раздразнили и отпустили в поле.