— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду, ни к чему долго объяснять — это мы еще успеем, — продолжила она. — Я отношусь к вам с уважением, и все, что говорю и делаю, отражает мои истинные чувства. Ради Элизабет не позволяйте миру считать, что тот, кто удочерил ее и вырастил, не заслуживает, чтобы его уважали и ценили. Я прошу вас поехать с нами в Беллфорест; не отказывайтесь, мне не терпится познакомить своих девочек с их безупречной кузиной и завоевать ее сердце своей любовью и добротой; если позволите, я с гордостью и радостью отплачу вам за все, что вы для нее сделали, попытавшись компенсировать пережитые несчастья дружеским общением и спокойной обстановкой.
Речь миссис Рэби была пылкой и искренней, но еще более красноречивая мольба мерцала в глазах Элизабет.
— Я повсюду готова за тобой следовать, — сказала она Фолкнеру, — и не стану жалеть о любом твоем решении. Но в Беллфоресте мы будем очень счастливы.
Фолкнером двигала скромность, а не ложная гордость. Он чувствовал себя счастливым, но, думая о будущем, представлял, что должен стать изгоем, человеком, на котором лежит клеймо. Такое положение дел казалось ему несправедливым и глубоко его ранило. Он воспринимал его как наказание за прошлые грехи и был готов принять его с гордо поднятой головой, но ему было очень приятно встретить человека, который отнесся к нему с великодушием миссис Рэби и был способен подтвердить слова делом. Он чувствовал, что заслуживает уважения, и согласился, что лишь светские условности мешали ему принять ее любезное приглашение. Так почему он должен был отказываться? Итак, он с искренней признательностью согласился, и на следующий день они выехали в Беллфорест.
Глава LI
Стоял один из дней, что иногда выпадают в марте, — теплый, ласковый и бодрящий, как сама весна. В прозрачных ветвях щебетали птицы, и если карета на минуту останавливалась, заливистая песнь жаворонка заставляла путников посмотреть наверх и любоваться голубыми сводами его небесного жилища. Природа наполняла радостным ликованием все сердца, но Фолкнер охотнее других откликался на ее зов. Впрочем, все трое путешественников испытывали приятные чувства. Миссис Рэби ощущала естественное удовлетворение человека, совершающего великодушный поступок. Элизабет чувствовала, что поездка в Беллфорест приближает ее к Невиллу; ничто не мешало ему переступить порог дома ее деда. Но Фолкнер был счастливее всех. Его переполняла не примитивная радость человека, которому удалось сбежать от угрозы; он радовался отчасти оттого, что Элизабет возвращалась в семью, ведь обстоятельства сложились так, что только там она могла быть счастлива и не разлучаться с ним. Он также чувствовал облегчение, ведь с его плеч упал груз, который так долго его тяготил. Но была еще одна причина, которую он не мог сформулировать даже для себя. «И ожил я, и был я император»[34] — такими словами можно было охарактеризовать его теперь; он больше не взирал на природу с печалью и укоризной, не запрещал себе испытывать нежные чувства и не взращивал в себе раскаяние, считая своим долгом терзаться. Он примирился с собой и людьми; когда суд закончился и его освободили, воспоминания сразу перестали его мучить, а по жилам потекла здоровая кровь. Впервые признавшись в своем преступлении, он показался Невиллу человеком, стоявшим на пороге смерти. Теперь же было очевидно, что болезнь отступила; его грудь расправилась, взгляд прояснился и ожил. Ни разу с тех пор, как они уехали из Греции, Элизабет не видела его таким счастливым; за все время их общения он ни разу не пребывал в столь спокойном и жизнерадостном расположении духа. То была его награда за страдания, дар небес человеку, что стойко терпел и предпочел открыться любви, а не лелеять в сердце гордыню и отчаяние. Это было естественным следствием благородного нрава, способного возвыситься даже над своими ошибками, признать, что его природе чужд порок, и позволить добру вступить в неприкосновенные права.