И все-таки, несмотря на свойственное ему извращенное толкование происходящего, Кагава продолжал верить в дружбу.
– Больше всего я беспокоюсь из-за летнего лагеря, – сказал он. – Мне кажется, он не выдержит такого напряжения.
– Смотри, наверное, он решил, что должен победить на всеяпонских соревнованиях.
– Я понимаю, но он вообще не дает себе продыху.
– Мальчишка, что с него взять.
– Мы с ним ровесники, между прочим.
– Да, но ты, как мне кажется, все-таки повзрослее.
Киноути мог выслушивать сколько угодно жалоб, но судить никого не собирался.
Тем не менее он догадывался об истинной причине растущего беспокойства Кагавы. Почти наверняка оно связано со случаем на недавних майских тренировках, когда Кагаву застукали за курением и выпивкой. За этот проступок ему по правилам полагалось наказание.
Дзиро никогда и никому не прощал нарушений, даже тем, кто учился с ним на одном курсе. Но Киноути точно знал, о чем тот думал, назначая наказание однокурснику.
В раздевалке на стене висело объявление: «Неявка на тренировку без уважительной причины, курение, распитие алкоголя и другие нарушения клубных правил наказуемы! Наказание – сидеть в позе сэйдза сорок минут».
Вот они, нынешние наказания, – сидеть на плотно сведенных коленях на деревянном полу сорок минут подряд. Да, это непросто, но, разумеется, не идет ни в какое сравнение с наказаниями прошлого. Однако для новичков это было мучительно – их бросало в пот, а некоторые даже теряли сознание после тридцати минут такого сидения.
На данном этапе разговора Киноути не мог не спросить:
– Скажи, это как-то связано с тем случаем? Ну, когда тебя поймали с сигаретой?
– Давайте не будем об этом говорить. – Кагава смущенно почесал висок.
– Мне просто интересно, как с тех пор ведет себя Кокубу. По отношению к тебе, я имею в виду. Все как обычно?
– Да, конечно. Все точно так же, как раньше.
– Хорошо. Но после того, как он назначил тебе наказание и заставил сидеть на глазах у всей этой малышни, он что-нибудь тебе сказал, извинился?
– Нет.
– В смысле, когда вы потом были один на один, он ничего не говорил? Например: «Извини, просто дисциплина – это для меня очень важно. Не принимай близко к сердцу». Ну или что-нибудь в этом роде?
– Ничего он мне не говорил.
– То есть вообще ничего?
– Да… Но я его понимаю. Он просто такой человек.
– Странно, мне казалось, он все-таки должен был что-нибудь такое тебе сказать.
– Не думаю, что здесь он с вами согласен. По крайней мере, он ничего не говорил. Только улыбался.
– Улыбался?
По-своему это была очень приятная улыбка. Дзиро всегда улыбался, когда ему приходилось мириться с чем-то бессмысленным, утомительным или банальным.
Кагава завидовал обаянию этой улыбки. Она как бы завершала прекрасный образ добродетельного молодого человека, и подделать ее не получилось бы ни при каких условиях, как ни старайся.
У Дзиро был маленький аккуратный рот, красивой формы губы. Когда он улыбался, обнажая ряд ровных белых зубов, это производило впечатление мгновенной, ослепительно-чистой вспышки.
Кагаву выводила из себя манера Дзиро решать все проблемы с помощью этой улыбки, как бы извиняясь за то неловкое положение, в которое он поставил прежде всего самого себя. Дзиро даже не рассматривал вариант сказать что-то утешительное, он отвергал «дипломатичное» поведение, замыкаясь в хрустальной башне своей праведности, и словно изымал себя из реальности, где мучились и страдали другие. Дзиро прекрасно знал, что после сорока минут унизительного наказания, на которое он обрек однокурсника, эту улыбку можно воспринять как насмешку, как презрительное осмеяние, но истина заключалась в том, что в ней не было и намека на издевку. Однако Кагава видел в ней проявление надменности.
Когда речь шла о физической, а не о душевной боли, Дзиро проявлял к пострадавшему самое живое участие, тут ему было не до улыбок. Если, например, какой-нибудь студент умудрялся занозить палец на ноге, Дзиро не успокаивался, пока не извлекал занозу и не замазывал ранку мербромином[14]. С любой физической раной он возился, как кавалерист возится со своей лошадью.
– Ясно… Значит, он ничего не сказал. – Киноути задумался. – Тут все непросто, но, вообще-то, это не очень хорошо, когда капитан клуба так себя ведет. Я поговорю с ним, когда его увижу.
14