— А он знает об этой встрече?
— Разумеется, знает. Больше того, он очень обрадовался, когда я сказал, что собираюсь пригласить вас, Максина. По-видимому, он доверяет вам и хочет привлечь вас на свою сторону. Что касается тебя, Пол, то я поручился, что ты способен хранить секрет целую неделю и не умереть от апоплексического удара.
— Ну, это смотря какой секрет…
— Кажется, я начинаю кое-что понимать, — воскликнула журналистка. — Сперва я была немного озадачена, но теперь все, пожалуй, становится на свои места. Прежде всего, Морган — главный инженер наземных проектов, а это — проект космический.
— Ну и что?
— Вы меня еще спрашиваете, Джоан! Подумайте, какая поднимется бюрократическая возня, когда об этом прослышат конструкторы ракет и все, кто связан с космической индустрией! Под угрозой окажутся колоссальные капиталовложения — и дело не только в деньгах. Если Морган не проявит предельной осмотрительности, он непременно услышит: «Спасибо, мы займемся этим сами. Приятно было с вами познакомиться».
— Может быть, и так, но и у него есть сильные доводы. Орбитальная башня — это же сооружение, а не корабль…
— Юристы не оставят от такого довода камня на камне. Много ли найдется на свете сооружений, верхние этажи которых движутся на десять — или сколько там — километров в секунду быстрее, чем фундаменты?
— Да, действительно… Между прочим, когда я заявил, что от одной мысли о башне, высота которой составит десятую часть расстояния до Луны, у меня кружится голова, Морган мне ответил: «Если кружится, тогда представьте себе не небоскреб, уходящий ввысь, а мост, уходящий вдаль, в пустоту». С тех пор пытаюсь следовать его совету — совершенно безуспешно.
— Вот именно! — неожиданно произнесла Максина. — Недостающее звено загадочной картинки. Мост.
— Какое звено? О чем вы?
— Известно ли вам, что самый напыщенный из болванов, президент Всемирной строительной корпорации сенатор Коллинз добивался, чтобы Гибралтарский мост назвали его именем?
— Чего не знал, того не знал. Пожалуй, это и вправду кое-что объясняет. Хотя лично мне Коллинз, признаюсь, нравился — мы встречались раза два или три, и он показался мне человеком, отнюдь не лишенным ни обаяния, ни ума. И потом — разве он сам в свое время не был первоклассным инженером-геотермалыциком?
— Это было тысячу лет назад. А главное в том, что от вас он не ждал никакой угрозы, вот и позволил себе быть обаятельным…
— Как же удалось спасти мост от столь плачевной участи?
— Старшие служащие корпорации произвели небольшую дворцовую революцию. Доктор Морган, конечно, был тут совершенно ни при чем.
— То-то он теперь предпочитает не раскрывать своих карт до срока! Положительно он начинает мне нравиться. Однако сейчас он натолкнулся на препятствие, с которым не представляет себе, как совладать. Еще неделю назад он и не догадывался об этом — а препятствие действительно серьезное…
— Ну-ка, попробую догадаться, — сказала Максина. — Тренировки такого рода очень полезны, помогают опережать со-братьев-конкурентов. Почему он приехал сюда — дело ясное. Систему надо располагать на экваторе, иначе она не будет вертикальной. Получится что-то вроде той знаменитой башни, какая стояла в Пизе, пока не опрокинулась…
— Нет, я все-таки не понимаю… — подал голос профессор Саратх и рассеянно развел руками, — Ну да, конечно…
Голос смолк — профессор снова погрузился в раздумье.
— Значит, — продолжала Максина, — число подходящих точек на земной поверхности отнюдь не безгранично, ведь экватор — это прежде всего океан, не так ли? Одна из таких точек — Тапробан. Хотя, признаться, не вижу, в чем преимущества Тапробана перед Африкой или Южной Америкой. Или у Моргана рассчитано все до последней мелочи?
— Как всегда, милая Максина, ваша логика выше всяких похвал. Вы рассуждаете совершенно правильно, только дальше дороги нет. Морган из кожи лез, пытаясь растолковать мне, в чем загвоздка, но я все равно мало что понял. В общем, получается, что ни Африка, ни Южная Америка для космического подъемника не годятся. Эго имеет какое-то отношение к распределению точек нестабильности земного гравитационного поля. Подходит только Тапробан, хуже того, одно-единственное место на Тапробане. Тут-то, Пол, и настает твой черед вступить в игру…
— Мамада? [47]— вскричал профессор Саратх, от удивления и возмущения переходя на тапробанский язык.
— Да-да, твой. На беду, доктор Морган обнаружил, что то единственное место, которое его устраивает, уже занято. Занято — это еще мягко сказано. Он просит совета, как стащить с насеста твоего приятеля Будду.
Профессор просветлел — зато озадаченной оказалась Максина Дюваль.
— Кого? — переспросила она.
Саратх не задержался с ответом.
— Преподобнейшего и мудрейшего Бодхидаарму Маханаяке Тхеро, настоятеля монастыря Шри Канда, — произнес он нараспев, точно молитву, — Так вот, значит, о чем идет речь…
Наступило молчание; потом на лице Пола Саратха, почетного профессора археологии Тапробанского университета, загорелась озорная, почти восторженная улыбка.
— Мне всегда хотелось узнать, — произнес он мечтательно, — что будет, если неотразимая сила натолкнется на несокрушимую преграду.
11
ЦАРСТВЕННЫЕ МОЛЧАЛЬНИЦЫ
Проводив гостей, Раджасингх деполяризовал окна библиотеки и долго сидел в задумчивости, глядя на деревья вокруг виллы и на каменные стены Яккагалы, вздымающиеся за ними. Послеполуденный чай, поданный точно в четыре, вывел его из забытья, но не заставил сдвинуться с места.
— Рани, — сказал он, — попросите Дравиндру разыскать мои тяжелые башмаки, если их еще не выбросили. Я отправляюсь на Скалу демонов.
Рани сделала вид, что вот-вот выронит поднос от удивления.
— Айо, махатхая! [48]— запричитала она в притворном отчаянии, — Вы, наверное, немного не в себе! Вспомните, что говорил доктор Макферсон…
— Этот шотландский знахарь вечно читает мою кардиограмму вверх ногами. И кроме того, моя дорогая, для чего мне жить, если вы с Дравиндрой меня покидаете?
Вопрос был задан как бы в шутку, но вдруг он понял, что это не просто шутка, и устыдился недостойной мужчины жалости к себе. Рани тоже уловила новый оттенок, и на глаза у нее навернулись слезы. Поспешно отвернувшись, чтобы он не успел заметить их, она ответила по-английски:
— Я же предлагала остаться по крайней мере еще на год…
— Знаю, знаю, но этого я никогда не допущу. Если только в Беркли все не переменилось с тех пор, как я был там в последний раз, Дравиндра будет очень нуждаться в вас, — («Я тоже, — добавил Раджа про себя, — хотя, конечно, по-другому».) — И независимо от того, собираетесь ли вы готовить собственную диссертацию или нет, скажу, что быть женой ректора университетского колледжа — это тоже большая наука.
— Не уверена, — улыбнулась Рани, — что подобный жребий всерьез привлекает меня, я видела столько неудачных примеров. — Она опять заговорила по-тапробански, — Насчет ботинок — это вы не шутили?
— Нет, не шутил. Разумеется, не на вершину — до фресок и обратно. Я не навещал их уже пять лет. Если я буду и дальше откладывать свой визит…
Завершать фразу не было нужды. Рани смотрела на него с укором еще секунды две-три, потом поняла, что спорить бесполезно.
— Я передам Дравиндре, — сказала она. — ИДжайе — на случай, если обратно вас придется нести на руках.
— Хорошо. Хотя Дравиндра, уверен, справился бы и в одиночку…
Рани ответила Радже благодарной улыбкой: она гордилась мужем, и комплимент доставил ей удовольствие. Бывший дипломат, случалось, говорил себе, что эта пара — самый счастливый выигрыш, какой мог ему выпасть в жизненной лотерее; оставалось надеяться, что два года, проведенных ими в его доме в порядке выплаты долга обществу, принесли им не меньшую пользу, чем ему самому. В XXII веке личные слуги стали редкостной роскошью, предоставляемой лишь самым выдающимся людям; Раджасингх просто не знал никого другого, кому было бы, как ему, предоставлено право нанять троих.