Сержант завел ее в просторный кабинет, где вполоборота к двери, возвышаясь над массивным столом, сидел огромный толстый чекист с «прямоугольниками» в петлицах.
— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, гражданка Хома доставлена по вашему приказу!
Верзила слегка повернул голову и недовольно махнул рукой, требуя, чтобы сержант умолк, и тот еще больше вытянулся «в струнку». Так прошло минут десять, пока хозяин кабинета односложно отвечал по телефону и в основном слушал. Все это время сержант и Яринка молча стояли. Наконец верзила закончил разговор, повесил трубку и повернулся лицом к вошедшим.
— Подожди в коридоре! — приказал он сержанту, и тот, громко щелкнув каблуками, вышел из кабинета. Верзила вперил взгляд свиных глазок в Яринку, а затем на его круглом мясистом лице появилась приятная светлая улыбка, отчего оно вдруг стало знакомым.
— Илько! — Яринка пошатнулась и, чтобы не упасть, схватилась за спинку стула.
— Да присядь ты, в ногах правды нет! — громыхнул верзила, поднявшись из-за стола, словно собирался помочь ей.
Яринка опустилась на стул и счастливо улыбнулась. В памяти промелькнули воспоминания о Черном замке, предателе инвалиде, ведьме Анастасии, завлекшей их в смертельную ловушку, Илько, бывшего тогда помощником следователя угрозыска и спасшего их.[26]
— Илько, ты так за это время… — она запнулась и дипломатично закончила: — Возмужал.
— Раскабанел! — рассмеялся Илько, и тут же его лицо стало суровым, а Яринка вновь вспомнила, где она находится, и подумала, что с тех пор прошло два десятка лет, а люди меняются и не за столь длительное время.
— Василий у нас. Я его дело смотрел, разговаривал с ним — невиновен он.
У Яринки отлегло на душе, и она от радости заплакала.
— Спасибо, Илько, спасибо! Век будем помнить!
Илько все так же хмуро продолжил:
— Скажу честно, месяц тому у нас с тобой об этом даже разговора не могло быть. Обстоятельства поменялись, старая «метла» ушла,[27] а следователь Гаврилюк был из его команды прихлебателей. Теперь ищут и его.
— Аверкий Гаврилюк?
— Тот самый, он «разрабатывал» Василия и вел следствие. Тебе он знаком?
— Он земляк и недруг Василия еще с Нежина. Отбил у него невесту.
— Катерину? Я ее знал, хорошая была женщина, хозяйственная. Отравилась, когда пришли арестовывать ее мужа. У них остался сын двенадцати лет.
— Когда Василия отпустят? Я могу его сейчас увидеть?
— Отпустим недели через две — надо соблюсти все формальности. Увидеть его ты до освобождения не сможешь — все по той же причине, — пока он находится под следствием. Я же не хочу оказаться на его месте, поэтому выполним все необходимые процедуры!
— Может, вызовешь его на допрос, когда я тут буду? — несмело предложила она.
— Заодно и протокол твоего допроса в дело подсуну? — зловеще улыбнулся Илько. — Есть вопросы и к тебе, гражданка Ярина Николаевна Кожушко-Девиржи, потомственная дворянка, дочь помощника министра иностранных дел УНР в 1917–1919 годах.
От его слов и внезапной перемены в лице Яринка сжалась. Сердце полетело куда-то вниз. Перед ней на стол легла фотография.
— Ты этого человека знаешь?
Яринка почувствовала, что летит в пропасть, но не могла не сказать правду.
— Да, это мой двоюродный брат по отцу — Андрей Иванович Кожушко.
— Как давно вы виделись? — Яринка физически ощущала безжалостный взгляд следователя, прежний Илько в нем исчез.
— Месяца два тому назад, случайно встретились на Владимирской, прощу прощения, Короленко. Андрей пригласил меня в ресторан, с полчаса поговорили, он оставил свой адрес, и мы разошлись.
— Больше не виделись?
— Нет. Мы с Василем хотели зайти к нему, но через неделю Василя арестовали. И мне стало не до того, чтобы ходить в гости.
— Его адрес можете назвать?
— Могу, у меня хорошая память. — И Яринка назвала адрес, а Илько сверил с какой-то бумажкой, которую достал из ящика стола.
— Что он тебе рассказал?
— Где служил, как вернулся обратно и как работал в германской компании.
— Пояснил, почему вернулся?
— Тоска по Родине, к тому же он не нашел себя за границей. Ни жены, ни детей.
27
После «падения» Ежова нарком Успенский А. И., зная, что вызов в Москву, «на повышение», означает арест, сымитировал самоубийство. Впоследствии был арестован и в 1940 г. расстрелян. В аппарате комиссариата была проведена «чистка» его людей.