— А если меня не эвакуируют?
Узкие глаза на смуглом лице округлились, словно собираясь выскочить из орбит.
— В таком случае вы умрете.
На третий день Томаш действительно почувствовал себя значительно лучше и, ощутив прилив сил, решил выбраться в город. Расспросив на ресепшне, как добраться до главной достопримечательности, он вышел на Бей-Джин Гуилам и неспешной походкой двинулся в направлении величественного комплекса Поталы. Проходя через Шол — район, расположенный у подножия великолепного дворца далай-ламы, историк был неприятно поражен. Центральные кварталы тибетской столицы, рассекаемые забитой транспортом городской магистралью, превратились в неорганично смотревшийся здесь слепок с современного китайского мегаполиса.
Прямо под Поталой простилалась огромная площадь. Перед воздвигнутым на ней уродливым монументом толпились китайские туристы, фотографировавшие друг друга на фоне дворца. Из площади вытекала широкая авеню со множеством магазинов и бутиков, торговавших спортивным инвентарем, детскими товарами, одеждой известных марок и обувью. Здесь были рестораны, кафе-мороженые, кондитерские, табачные и цветочные лавки. Везде толпился народ, всюду сверкала разноцветными огнями неоновая реклама. В этом суетливом чайна-тауне Потала выглядела инородным телом, казалась одиноким чужаком-исполином, противостоящим мощному напору китайской стихии.
Несколькими кварталами ниже португалец повернул направо и очутился сразу в лабиринте старого тибетского города. Зажатые домами из необожженного кирпича, на беленых стенах которых выделялись черные прямоугольники окон, узкие улочки петляли и извивались во всех направлениях, иногда чуть расширялись, но потом всегда снова сужались. Местами их преграждали непролазные лужи грязи с отвратительным запахом выгребной ямы.
— Hello! Tashi deleh! Hello!
Задрав голову вверх, Томаш увидел дружелюбно махавшую ему из окна юную тибетку.
— Tashi deleh, — улыбаясь, ответил он.
Казалось, все радовались чужеземному гостю. Каждый встречный считал своим долгом приветствовать его — кто радушной улыбкой, кто энергичным движением руки, кто сдержанным кивком. Английское «хэлло» звучало не реже, чем тибетское «таши делех», а некоторые прохожие здоровались с ним, согласно традиции, высунув язык, что в Европе сочли бы неприличным. Здесь, в этом оазисе тиши и покоя, в хитросплетении тесных проулков, прятался от китайского натиска тот Тибет, каким его представлял себе Томаш.
Поплутав по тихим улочкам, историк вдруг вынырнул на большую, бурлившую народом площадь. В многолюдной толпе мелькали лица паломников из Амдо и странников из Кхама. Монахи пели мантры или недвижно лежали ниц. Чуть в стороне выделывали акробатическое трюки бродячие циркачи. Тут и там слышалось блеяние приведенных кочевниками коз. Здесь торговали циновками и «танка» [22], головными уборами и одеждой, бидонами с керосином и соляркой, фотографиями далай-ламы и безделушками из Катманду, чаем из Дарджилинга и вышитыми шарфами «кадах» из Сычуаня, амулетами «понду» из Дрепунга и занавесами из Шигадзе, шалями из Кашмира и лекарственными растениями с Гималаев, монистами из старинных индийских монет и серебряными перстнями с бирюзой. Тут можно было найти и купить все, чего ни пожелает душа, — любого цвета, фасона, размера и качества.
— Hello! — зазывая к себе в лавку, приветствовала Томаша торговка.
— Look’ee! Look’ee! — вторила ей другая, в то время как третья, демонстрируя разные фигурки из кости яка, убеждала: — Cheap’ee, cheap’ee! [23]
Через толчею площади двигалась густая человеческая масса. Люди шли плотным потоком, бормоча мантры и вращая в правой руке «мани корло» — буддийские молитвенные барабаны из меди, нефрита, сандалового дерева. Это был кора — большое буддистское шествие по площади Баркхор. Его участники обходили по часовой стрелке священный храм. Кто-то, вознося молитвы, одновременно глазел на акробатов, кто-то восхищался благочестивыми монахами, кто-то не упускал возможности высмотреть в лавках нужный товар, а кто-то брел, глядя под ноги, сосредоточенный на созерцании круговоротного пути.
Томашу не пришлось сверяться с планом города, чтобы понять, что он оказался на базаре Тумскхан. Среди традиционно белых тибетских домов с красивыми деревянными верандами по углам на площадь выходил фасад храма. Вход в него обрамляли красного цвета пилястры, на которые опиралась конструкция, украшенная полотнищами из шерсти яка. Сверху ее венчал блестевший в лучах солнца священный символ — две золотых лани, обращенных к дхармачакре — символ закона и гармонии.
Это был храм Джоканг.
Многие паломники, распростершись пред храмом и приникнув челом к каменной мостовой Баркхора, в один голос издавали сакральный звук «ом» — начало шестислоговой животворной мантры «Ом мани падме хум», что на санскрите означает «О, жемчужина в цветке лотоса». Это гортанно-глубокое «о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ом», почитаемое в буддизме как основополагающее созвучие, от которого произошла Вселенная, протяжно разносилось над площадью, ритмично прерываясь лишь шумным, как хлопок, одновременным вдохом молящихся. Участники шествия шагали в ногу, а такт им отбивали молитвенные барабаны с начертанными на них золотом молитвами, расположенные батареей при входе в храм.
Протиснувшись сквозь море людей, Томаш переступил порог святилища. В обширном внутреннем дворе под открытым небом даже воздух, казалось, насквозь пропах прогорклым жиром. Верующие приносили в Джоканг куски желтого ячьего сала и ложками размазывали жирный продукт в преддверии храма. Спасаясь от неприятного запаха, португалец на пару секунд задержался у курившихся благовонных палочек и осмотрелся вокруг. Пространство двора заполняли паломники, преодолевшие, дабы приобщиться к святыне, сотни километров пешком. Одни молились лежа, прильнув лицом к полу; другие предпочитали вращать молитвенные колеса; третьи вдохновенно умащивали вонючим жиром алтари с небольшими изваяниями Будды.
К Томашу приблизился добродушного вида турист с болтающейся на животе фотокамерой.
— Прелюбопытнейшее зрелище, как вам?
Подошедший представился. Его звали Карлос Рамос, и он был мексиканцем, перебравшимся жить в Испанию. После обмена дежурными любезностями Карлос, взирая на верующих, покачал головой.
— Прочитав множество книг, я только сейчас окончательно понял, что такое буддизм, — поделился он. — Это типа игры, в которой набирают очки. Чем больше очков человек наберет своим благочестием при жизни, тем выше у него шансы на получение хорошей следующей реинкарнации. Те, у кого окажется меньше всего очков, обречены на возрождение в облике насекомых или, скажем, ползучих гадов. Другие, более набожные и сострадательные, получат больше очков и смогут возродиться людьми. А образцово-показательные… они перевоплотятся в богатых людей, а возможно, станут ламами. Понимаете? Это напоминает компьютерную игру.
— И как же, по-вашему, зарабатывают эти очки? — улыбнулся Томаш.
Мексиканец выбросил руку перед собой, указывая на переполнявших Джоканг паломников.
— Прилежанием! Видите? Чем ретивее и чаще они прикладываются к земле, тем больше очков получают. Есть умельцы, которые ухитряются проделать это более десяти тысяч раз за день. — Он поморщился. — А мне кажется, что и тысячи-то многовато, а? Ведь от этого же поясница должна разболеться… Большинство, однако, ограничиваются ста восемью припаданиями, ссылаясь на то, что это священное число, и тем самым сберегают силы, улавливаете? — Взгляд его упал на козу, кем-то приведенную в храм. — Но есть и другие способы. Например, можно пощадить жизнь животного. Это заслуживает дополнительных очков, как вы думаете? Или подать милостыню просящему, что тоже зачтется при подсчете результатов на соискание хорошей реинкарнации.
— А если кто проживет жизнь во всех смыслах совершенную?
— О, это — все равно что выиграть в лотерею буддизма! Максимальная сумма очков ведет к нирване, а нирвана означает, что счастливчик ломает порочный круг земного существования. И все, можно забыть о проблемах с реинкарнацией!
22
В тибетском искусстве изображения, как правило, религиозного характера, выполненные клеевыми красками или отпечатанные на шелковой или хлопчатобумажной ткани.
23
В данном контексте: «Заходи — посмотри!» и «Дешевле не найдешь»