В милиции и прокуратуре знали, что защитник Баумфогеля, действуя в интересах своего клиента, накапливает контрматериалы. Но никто не мог наверняка сказать, есть ли среди них какие-нибудь документы. Получив обвинительное заключение, Рушиньский сразу же представил список свидетелей защиты и попросил вызвать их на судебное заседание.
В один из дней (Дилерский позвонил Качановскому и попросил его зайти в прокуратуру.
— Вы посмотрите, подполковник, что мне доставила сегодня почта, — начал прокурор, протягивая Качановскому белый конверт с аккуратно напечатанным на пишущей машинке адресом: An Herrn Staatsanwalt Stadt Warschau — Warschau, Litzmanustras9e, 127[11]. Адреса отправителя не было. Судя по маркам, конверт отправили из Федеративной Республики Германии.
— Что за провокация?! — возмутился подполковник.
— Представления не имею. Обнаружил сие послание в сегодняшней почте.
— Его надо отослать обратно в ФРГ — и делу конец.
— Абсолютно нечего добавить, — согласился прокурор. — Но оно всё же сумело меня найти. А вот что находилось внутри конверта. В нашем бюро текст сразу же перевели на польский язык:
«Господин прокурор!
Я узнал из сообщений в печати, что вы занимаетесь расследованием дела Рихарда Баумфогеля из Брадомска. Видел его фотографию, опубликованную в газете «Ди Вохе». Во время войны я работал в Кракове, в управленческом аппарате генерального губернаторства. Знал Баумфогеля лично и часто с ним встречался. У меня нет его фотографии, но я хочу заявить, что на снимке, появившемся в печати, изображён именно шеф гестапо в Брадомске. Баумфогель занимал этот пост до начала 1943 года. После злодейского убийства обергруппенфюрера Гейдриха, пострадавшего в результате различных интриг, Баумфогель был отозван из Брадомска и добровольцем вступил в дивизию «Адольф Гитлер». Позднее я узнал о его гибели под Курском. Но в действительности он, по-видимому, дезертировал из армии, предал нашего фюрера и укрылся в Польше. Это даже замечательно, что его будут судить в Варшаве, потому что в Германии запрещена смертная казнь. Даже для таких подлецов.
В случае необходимости я готов представить официальные показания соответствующим немецким властям, заверив их предварительно у нотариуса.
Венцель Роуме — ФРГ, Дармштадт, Штуттгартштрассе, 7».
— Жаль, — рассмеялся Качановский, — что этот господин Рауме не может сам прибыть в «Warschau». Мы бы попросили Баумфогеля потесниться на скамье подсудимых. Но если серьёзно — что вы, пан прокурор, думаете по поводу письма?
— Я вижу две причины, которыми руководствовался его автор — фанатичный нацист. Одна — это желание наказать Баумфогеля за дезертирство. На такую мысль явно наводит содержание этого документа.
— А вторая?
— Можно предположить, что Рауме питает ненависть ко всему, что так или иначе связано с Польшей. Ему, возможно, доподлинно известно, что Баумфогель погиб в сражении на Курской дуге, и теперь он радуется тому, что мы ошибочно собираемся судить невинного человека.
— Ну, это уж ни в какие ворота не лезет! Ведь мы, долго и тщательно занимались расследованием, доподлинно установили, что человек на фотографии — это Врублевский. Бесспорный факт тождества подтвердит любая новая экспертиза.
— Так-то оно так» и всё же… — Прокурор не стал развивать свою мысль, словно опасаясь сказать лишнее.
— Этот гитлеровец несомненно отдавал себе отчёт в том, — рассуждал вслух Качановский, — что мы и без его свидетельских, показаний сумеем распутать дело. И всё же решил нам написать. А каковы выражения: «злодейское убийство обергруппенфюрера Гейдриха» и тому подобное. Как вы собираетесь поступить с этим письмом?