Волосы Лары светлые, золотистые, наверное, шелковые на ощупь. У нее нежные беленькие пальчики, и ее не хочется душить, как ту тварь в подъезде: с ней хочется лежать рядом, провести рукой по талии, вверх, к груди, а потом вниз, чувствуя этот изгиб, эту юность.
От вина или от нервов, но сердце болело все сильнее, обводя круг слева, растекаясь по всей груди. От этого он не мог сосредоточиться на разговоре, отвечать шуткой на шутку. Лара воспринимала его тревогу как интерес к себе и кокетничала все больше, меняя позы, поднимая тонкие руки над столом, играя браслетом.
– Ларик, уже девять вечера, – вздохнул трезвеющий Шурик.
– Да, Сашик, «Спокойной ночи малыши»49 уже кончилось.
– Пора, пойдем.
– Да, Ликас. Очень приятно познакомиться с тобой.
Увидимся еще, – говорила она уже в дверях.
– Пока. – Ликас щелкнул замком.
Еще при Шурике и Ларе он стал задумываться о бабушке. «Конечно, здорово, что ее нет, но пора бы и вернуться». Ликас вымыл рюмки, спрятал пустую бутылку из-под портвейна. «Ее нет, но где она может быть?»
Дождь пошел с новой силой, с отвычки Ликас много выпил, похоже, больше всех. Голова болела, сердце болело. Он не находил себе места.
Стал звонить тетке Алефтине, но к телефону никто не подошел.
«Идти в милицию? Я выпил, сейчас заберут, и прощай, экзамен. Опять какое-нибудь дело заведут на меня». Ликас надел куртку и вышел в комариную ночь. Темно, поздно, но на западе еще алелось. «Она сказала: в собес и в Сберкассу. Где этот собес?» Ликас часа два ходил по району. Сбербанк был закрыт. Закрыт так, как будто никакая бабушка никогда, ни разу, не была здесь.
В полутьме собачники выгуливали колли, на отмостках панельных дворов качалась мокрая крапива. «Где я? Я не дома. Я случайно здесь, в этом адском, кошмарном месте! А вдруг она уже вернулась? Ликас побрел к своей пятиэтажке. Свет не горел. Но делать было нечего. Не раздеваясь, в куртке он лег на неразобранный диван.
Он устал и выпил, но не спалось. Он нырял и выныривал в тяжелой дремоте, так и не уснув до утра. «Что будет, если она умерла? Если она сейчас в больнице? Где я буду жить, как? Мало я думал об этом, когда желал ей исчезнуть, желал единственному человеку, который жалел меня».
Солнце не успело сесть и уже взошло. Ликас теперь не надеялся уснуть. Слезы лились из глаз. Он встал, стал собираться и ни свет ни заря пошел к метро. В семь утра он уже был у института, за три часа до назначенного времени.
«Конечно, с ней что-то случилось, но, может быть, просто стало плохо, лежит в больнице, звонить неоткуда», – успокаивал он себя.
Было холодно, в парке перед институтом трава голубела от росы. Скамейки были мокрые, и он присел на металлический бордюр. Карман ветровки глухо стукнулся и прижался к железке. Магнит. Он давно лежал в куртке. Пытаясь отвлечься, Ликас прислонял его и отрывал от металлической загородки.
«Магнит. Какая загадочная и в тоже время примитивная штука. Электрические заряды бывают двух видов – положительные и отрицательные, а магнитные – только одного. У магнита есть два полюса, северный и южный, но заряд только один. То есть выходит, что магнитные монополи примитивней электрических зарядов, они – единица из более ранней жизни, электрические заряды – двойка. Следовательно, есть тройственный ток следующего уровня…»
Ему хотелось поразмышлять об электромагнитном токе, о различных комбинациях и условиях, при которых так или иначе проявляет себя индукция, но погружение в эти сладостные грезы было мимолетным. Его накрывало отчаяние, и не было даже сигарет, чтобы выдохнуть горечь.
* * *
Бабушка понимала, что Виталик все больше тяготится ее обществом, что в чужом городе мало друзей, а старуха – совсем не то, что ему нужно. Она придумывала себе дела, чтобы уйти из дома, бывало, проезжала круг на автобусе просто так, стояла в очереди, а потом ничего не покупала. Она жалела внука, видела, что он талантливый и умный, но запущенный, дикий парень с плохим характером.
Теперь, когда у него появился шанс поступить в институт, ей стало легче.
Ирина Кирилловна прожила нелегкую жизнь. Старшая сестра, она выкормила и вытянула двух младших, пережила войну, вышла замуж, только когда сестры были устроены. Ее ответственность и чувство долга спасли близких.
Уже не юная, она с большим трудом нашла себе жениха. Даже не жениха, а кормильца. Мясника. Чтобы не сгинуть в голодные годы. И ни она, ни сестры не пропали, но Ирина Кирилловна никогда не любила мужа, мучилась от его пьянства, терпела унижения примитивного грубого недоумка. Единственная дочь пошла не в нее – глупая, с отцовскими чертами лица, низким лбом и размашистой походкой.