– А-а.
–Зато в центре и на свои деньги. И я ни от кого не завишу. Заходи.
Ключ ее повернулся против часовой, дверь, обитая дерматином, провалилась внутрь, бросив отсветы на ряды горизонтальных нар для банок с консервированными помидорами.
Он шагнул. «Надо же. Я был уверен, что в таких домах живут только те, кто имеет дачу на Рублевке, а тут опять грязь и бедность».
До подложки стертый паркет. Обои – их клеили сразу после революции, когда хозяин всех этих комнат был один и дом не распался на блошиный мир коммунальных комнат.
– Не бойся. Смотри, какой комод!
Комод был знатный, из тяжелого дерева, с резьбой, изжелта-черный. Ничей.
– Налево. Налево.
Хлопнула дверь без щелчка.
– Ты закрыла?
– Да.
Разобранный диван, телевизор. Шкаф, сделанный кемто совсем недавно из ДСП, без дверей. В нем платья. У трюмо – помады и тени. «Кто бы мог представить, что Женя, неземная, гордая, живет, хоть и в центре, но здесь? В грязной комнате, где белый потолок принял цвет «индийский желтый»73. Ну да ладно, разве я здесь ради этих штор, лыж и столешниц? Видали и не такое…»
Робость от странности места все-таки не оставляла.
– Виталик…
– Да.
– Ванна здесь не очень. Ты не против, если мы так?… Никуда не пойдем?
– Мне все равно. Так даже лучше.
«Сегодня суббота. Наверное, все поразъехались…»
Он расстегнул ее пуговки.
– Смотри, – она подвела его к окну, – отсюда видно старые улицы. Третий этаж…
– А я живу на втором.
– Но не в центре, не на Китай-городе.
– Тссс…
Он отстранил ее от дверей. Как-то бессмысленно ловко и просто за руки опустил на кровать. Женечка была как пушинка.
Тени от уличных фонарей и фар машин свернулись в водоворот светового контраста на тюле, на потолке. Резко и резко, и резко и медленно, тянуще резко, резко, а теперь пара минут и от избытка нового – снова – резко, резко, резко, выдох. Она открывает глаза, он закрывает.
Молча лежат они. Пара минут, Женечка гладит его по жилистой светлой руке. Губы ее прикасаются к локтю, выше, к плечу.
– Тени танцуют.
– Да, я каждую ночь смотрю на кружево этих теней.
– Ты знаешь, зачем они?
– Чтобы пугать нас загробным миром. Танцем ночи.
– Тени – это мы в прошлом, из которого мы вышли, есть еще одна тень, но она одномерна и не видна. А потом наша тень станет трехмерной.
– Зачем мы такие себе нужны? – она водит взглядом по потолку, цепляясь за бегущие отблески.
– Чтобы показывать, где солнце…
– Видишь стык бревен на потолке?
– Да.
– Блики от первого троллейбуса. Они проходят ровно посередине.
– Ты знаешь, что середина везде?
– Да. Вселенная бесконечна. Она бесконечна относительно любой точки, стало быть, середина может быть где угодно.
– А я думал всегда, что она все-таки по-разному бесконечна относительно разных точек. Какое твое число?
– Два.
– Два…
– Это прошлое.
– Женя, ты думаешь, два – это прошлое?
– Не знаю… Настоящее – это тройка.
Они замолчали. Луна передвинулась от левой створки до правой створки оконной рамы. Была уже ночь, и голоса стихли.
– Будем спать?
– Да, – она надела ночную рубашку, и лунное тело ее скрылось во мгле одеяла, погасшее моментально.
Она почти уже протрезвела после студенческой встречи. Но сон уже наваливался, глаза закрывались.
Ликас, разморенный, согревшийся, радостный этой близостью, лежал в полудреме. А дух старого дома, как дух старого Каунаса, зачаровал его, обездвижил.
Звуки борьбы Женя услышала сразу, просто не сразу дошло, что это.
Кухонный нож, черный, висел над ним в свете, падавшем из окна.
Ликас схватил за запястье тонкую, поразительно тонкую руку. «Кто это?» – пронеслось, но думать было некогда.
Старым уличным приемом, не касаясь ножа, он развернул руку и полоснул по горлу этим же лезвием. Но в уличных драках дотянуться до горла все-таки не получалось.
«Почему так легко? Кто это?»
– Ли… Не бойся, не шевелись. Я включу свет, – Женя впервые хотела назвать его Ликас, но не смогла. Руки ее не дрожали. Она включила свет, закрыла дверь.
На полу лежал убитый ребенок.
– Кто это?
– Сын соседей. Он ненормальный.
– Может, это мы ненормальные.
– Давай сотрем твои отпечатки с ножа. Он говорил, что хочет покончить с собой. Вот пришел и зарезался перед нами.
– Там нет моих отпечатков.
Пришли соседи, милиция. Родителей не было.
Неблагополучная семья, ребенок, вернее, подросток, стоял на учете. Никаких мотивов убивать не было ни у кого.
«Вот и приехали. Я собственными руками зарезал ребенка. Раньше все загибались сами, далеко и незаметно…»