Кажется, вся Москва знала и даже любила будочника Гвоздя.
Должность эту — стоять с алебардой[22] четыре времени года, ничего не делая, — Самойло Гвоздь получил по милости генерала Глебова. Гвоздь прошел за Суворовым там же, где прошел и Глебов. Генерал вспомнил рядового.
В числе любивших Гвоздя был и Живов, который, зная, что у бутаря пропасть ребятишек — внучат, помогал ему всячески.
Собравшись к генералу в гости, Живов зашел к бутарю. Увидя его расхаживающего с алебардой, Живов окликнул:
— Эй, блюститель! Как живешь-можешь?
— Слава Богу, ваше степенство! — отозвался Гвоздь.
— Ну а мелкота?
— Слава Богу! По милости Божией и по вашей доброте, Иван Семеныч, и детишкам хорошо.
— Сказывают, Самойло, много наших солдатиков побил Бонапарт и скоро стариков начнут опять брать. Смотри!
— Что же смотреть? Позовут — пойду! — отозвался Гвоздь, смеясь.
— Ну, прости! Я к генералу, — сказал Живов.
Старик перешел площадь и, войдя на подъезд, ласково поздоровался с швейцаром и велел о себе доложить.
Глебов принял Живова тотчас же с радостью, и даже лицо его отчасти посветлело. Он любил беседовать с миллионером, понимал его по-своему и называл тоже по-своему — россиянин.
Этим определением Глебов хотел выразить свою мысль и свое убеждение, что только в России водятся такие люди, как Живов.
Когда Живов вошел к генералу, то этот тотчас заметил сумрачное лицо гостя и даже несколько взволнованный вид.
— Здравствуй, Иван Семеныч. Что затуманился? Из-за шустрого француза, что лезет?..
— Точно так, ваше превосходительство, — ответил Живов.
— Что же?.. Садись. Говори. Вместе рассудим.
— Я за этим и пришел.
— Ну, в такие лихие времена можно бы тебе и ездить начать, — пошутил и улыбнулся генерал, хотя, казалось, через силу.
— Да-с… Завтра же завожу таратайку. А то умаешься… Нынче верстов двадцать уж исходил. И сейчас от графа.
— Растопчина?
— Да-с… Прямо к вам. Только зашел к Гвоздю. Граф мне…
Глебов махнул рукой:
— Знаю наперед все, что скажешь. Сам я его видел вчера.
— Так как же? Стало быть, все правда? Под самой Москвой сраженье генеральное будет?
— Врет он. Потому врет, что он этого знать не может. Кутузов и тот может предполагать дать сражение в таком-то желаемом месте, выгодном для диспозиции войск. Но и он не может знать, примет ли неприятель сражение.
— Как тоись?
— Так… Мало ль что. Я захочу с тобой на кулачках здесь драться. А ты удерешь вон в ту комнату, а там в третью и выберешь ту, которую облюбишь, а то и совсем улепетнешь… Ведь Бонапарт еще с Вильны ждет, что его мы встретим и дадим генеральное сражение. Однако мы пятимся и пятимся от него.
— Зачем?..
— Это их дело. Нынешних полководцев тактика новая! — презрительно улыбнулся Глебов. — Мы не так действовали. Мы пятиться не умели. Суворов раком не ходил, а орлом летал.
— Как же это, Сергей Сергеич, понять? Прежде сказывали, что Барклай и Багратион спорят и друг дружке на смех делают, забыв опасность и долг пред царем и отечеством. А теперь вот у них наибольший… А делает то же самое. А ведь как все радовались, когда генерала Кутузова назначил государь! Говорили, что вот, мол, завтра от Бонапарта ничего не останется.
— Кутузов — умница, спору нет. И тоже у Александра Васильевича обучался. Но зачем он пятится — не знаю… Я так думаю, что будет генеральное сражение близ Смоленска… И — что Бог даст.
— А не под Москвой? — тревожно спросил Живов.
— Никогда! Пятиться до самой Москвы — бессмысленно и цели нет. Да и стыд! Прежде выберут позицию и дадут сражение. Коли Господь отвернется от нас и мы проиграем это сражение, коли будет новый Аустерлиц[23] у Бонапарта — ну, тогда иное дело, придется грудью Москву защищать с остатками разбитой армии.
Наступило молчание.
— Ну а нам что делать, ваше превосходительство? — спросил наконец Живов.
— Кому?
— Нам. Спаси Бог!
— Москвичам? Мне или тебе?
— Ну хоть бы вам да и мне?
— Я погляжу еще с недельку, — вздохнул Глебов. — А там в ополчение. А примут, то и в действующую армию чем ни на есть, хоть полком командовать на место какого убитого. Дело найдется!.. А то свою дружину заведу. Еще лучше.
— А мне?
— Тебе, дорогой мой Иван Семенович, дела никакого не найдется. Укладывайся, бери свои деньги и сиди наготове. Придет под самую Москву Бонапарт, то спасайся и миллионы спасай. Зачем им доставаться неприятелю?
— Нет, Сергей Сергеевич. Эдак рассуждать?! Вы ли говорите? Побойтесь Бога!
22
Алебарда — холодное оружие, длинное копье, поперек которого прикреплен топорик или секира. Была на вооружении пехоты в XIV–XVI вв., как парадное оружие — до XVIII в.
23
Аустерлиц — ныне Славков в Чехословакии. Здесь 20 ноября (2 декабря) 1805 года произошло решающее сражение между русско-австрийскими и французскими войсками во время русско-австро-французской войны 1805 года.