Но они были глубоко убеждены, что никакой беды с ними не приключится. Пройдут лихие времена, и тогда они обвенчаются и заживут мирно и счастливо.
— Разве может Ермолай Прокофьевич воспротивиться и командовать над ратником, который бывал в битвах! — шутил Андрей.
XXVI
Жизнь в доме Глебова шла просто и мирно. Софья была как бы в семье родственников.
Барон Салерм знал, в каких отношениях она находится с Маньяром, и знал, что капитан поступит честно.
Мартинэ судил по-своему и был уверен, что капитан после cette bonne fortune[54] бросит русскую.
Во всяком случае, всем жилось от присутствия красавицы хозяйки весело и приятно.
Только одно обстоятельство явилось облачком в их существовании. Молодой Клервиль вдруг опасно заболел и лежал в бреду.
Но однажды разразилась беда, которую можно было ожидать, а между тем никто не ожидал. Вероятно, вновь нанятый Софьей в дом дворник принес всем несчастье.
Через три дня после появления этого дворника по имени Федот среди ночи загорелся чердак, и с такой силой и быстротой, как будто бы там был склад горючих веществ.
На рассвете генералы, офицеры и солдаты, обитавшие вместе, были на улице и рассыпались по Москве искать угол, чтобы приютиться…
Через день Салерм и Мартинэ уже не знали ничего друг про друга, где кто пристроился в Москве.
Маньяр и Софья поселились отдельно вдвоем, вдалеке от барона, и были рады, что случился пожар. Им было лучше теперь одним с громадным Пижанно для услуг.
Мартинэ и Мержвинский попали на Покровку.
Бретонец Колен исчез совсем.
Фистокки, которому очень не нравился грубый генерал, предпочел искать убежище вместе с добрым офицером, который был болен, хотя чувствовал себя несколько лучше. Разумеется, больной Клервиль постарался перебраться как можно ближе. Фистокки при помощи, конечно, Федота разыскал поблизости, на Малой Дмитровке, небольшой каменный домик в две комнаты, который стоял теперь среди груды развалин, головней, угольев и пепла. Домик уцелел будто чудом, и теперь нельзя было даже понять, к которому из черных пространств с развалинами, заменявших дома, домик принадлежал. Это была, собственно, баня.
Клервиль пристроился кое-как, надеясь, что через два-три дня ему будет лучше — и тогда он переберется или к своему начальнику, или к кому-либо из знакомых. Однако болезнь не уступала. По ночам молодой человек бредил, как и в первые дни болезни, зато теперь он и днем постоянно дремал.
Фистокки ходил за ним плохо и часто исчезал из дому. Федот, напротив, ухаживал за молодым французским барином и нравился Клервилю своим добродушным лицом и услужливостью.
Раза два или три больного навестил Мержвинский, рассказал ему, что в Москве окончательно становится невтерпеж, что теперь уже почти весь город выгорел, а главное, не только нет провианта и нельзя достать никакой провизии, но что даже генералы начинают подумывать о том, как завтра пообедать.
— Пожалуй, придется уходить из Москвы! — сказал Мержвинский. — Начинают толковать, что мы двинемся на юг…
— Куда? — спросил Клервиль.
— На юг России, в Украину! Там и теплее будет, и голодать мы не будем.
— Я бы рад был прежде всего уйти из этого дыма.
— А вот вы поскорей выздоравливайте, а то двинется армия, придется вас в телеге везти в обозе. А по этим дорогам такой экипаж, как телега, — вы не знаете, что это такое! Немножко лучше, чем быть под картечью. Выздоравливайте скорей!
После этого визита Мержвинский уже не появлялся, зато Клервиль чувствовал себя несколько лучше.
Так прошла неделя. Фистокки, добывавший неведомо где кое-что для Клервиля, однажды исчез из дому, и о нем не было ни слуху ни духу. Зато русский мужик добродушным образом ухаживал за французским барином. Но была одна беда: выздоравливающий Клервиль чувствовал все усиливающийся голод, а есть было нечего.
Федот понимал только одно: что барину кушать хочется, но ничего другого, что объяснял Клервиль, он, конечно, понять не мог. Молодой человек давал ему поручения разыскать квартиру кого-либо из маршалов, разузнать адрес генерала Мартинэ, чтобы видеть Мержвинского и просить его побывать. Но разумеется, Федот ничего этого понять не мог, и Клервилю оставалось только утешаться тем, что он чувствует себя все лучше.