У августейшего отца и его советников ноги подкосились, когда они получили в конце 1705 г. первое письменное заключение Фридриха Вильгельма, уже ставшего командиром пехотного полка: прусскому государству необходима куда большая регулярная армия, чем нынешняя. Но придворная камарилья быстро успокоилась, решив, что молодой человек дурачится. Всем было известно, как упрям он во время своих игр в солдатики. Ничего, эту причуду кронпринца можно пережить. Вывод оказался ошибочным. Потому что Фридрих Вильгельм, затронув вопрос о содержании регулярной армии, схватил финансовую суть государства, то есть «nervus rerum»[11] политических и социальных структур Пруссии. И камарилья, слава Богу, этого не поняла.
Нельзя с уверенностью сказать, что с 1705 по 1710 г. Фридрих Вильгельм специально прикидывался этаким туповатым солдафоном, дабы не спугнуть Вартенберга и его клику и, соответственно, отвести от себя подозрения. Возможно, его знания в области государственной экономики были недостаточными и нуждались в солидном пополнении. Как бы то ни было, держался он крайне скрытно, и никто в Берлине не мог даже представить, какая ярость кипела в душе Фридриха Вильгельма по поводу дворцовых событий: он никогда не выходил за рамки своего лояльного, уважительного отношения к отцу и королю. Авторитет главы семьи и государства был для него священным и неприкосновенным. Многолетняя последовательность Фридриха Вильгельма в этом вопросе просто поразительна и еще не оценена по достоинству. Обуздывать свой бурный темперамент, стиснув зубы, дожидаться лучших времен, а до тех пор разыгрывать роль послушного сына и престолонаследника — для этого понадобились чрезвычайно крепкие нервы. (Мы не должны забывать об этой драме — она объясняет, почему двадцать лет спустя этот человек не нашел в себе и крупицы сочувствия к кронпринцу Фридриху, когда тот взбунтовался и попробовал разыграть из себя «восходящее солнце».)
Через год после смерти Софьи Шарлотты, летом 1706 г., Фридрих I сосватал своему сыну принцессу Софью Доротею, дочь курфюрста Георга Ганноверского. Брак являлся целиком политической акцией, поскольку уже выяснилось, что скоро Георг может стать королем Англии, Шотландии и Ирландии (это действительно произошло в 1714 г.). В самом деле, семейные связи Берлина с Ганновером и Лондоном сулили молодому прусскому королевству исключительные выгоды. Ни о какой «любви» при этом не могло быть и речи. В сущности, Фридрих Вильгельм ничего не знал о своей будущей жене. Она была на год старше его, довольно высокая и статная шатенка с голубыми глазами. Софью Доротею отличала придворная светскость, она значительно превосходила будущего супруга изысканностью манер, ходила с высоко задранным носом и вряд ли согласилась бы на брак с неотесанным берлинским принцем, если бы это событие не сулило ей королевскую корону.
В июне в Ганновере состоялось обручение. Молодые относились друг к другу довольно прохладно. Затем Фридрих Вильгельм уехал в Нидерланды, где союзники сражались с французами — война за испанское наследство продолжалась. Прусский кронпринц стал свидетелем завоевания крепости Менин войсками под командованием английского герцога Мальборо, не доложив ему, что примечательно, о своем присутствии на поле боя.
Между тем в Ганновере была завершена прокурация брака (вместо Фридриха Вильгельма выступал его полномочный представитель). 27 ноября, когда новоиспеченную кронпринцессу Софью Доротею торжественно доставили в Берлин, Фридрих Вильгельм в офицерской форме был на месте. На следующий день официальное бракосочетание 19-летней невесты и 18-летнего жениха состоялось в церкви при берлинском дворце.
Вечером Фридрих Вильгельм без долгих церемоний и особых нежностей взял свою юную жену штурмом — так, будто он все еще был при Менине и перед ним стояла задача водрузить знамя победы. И все с этим браком, с ближайшими 34 годами жизни, стало ясно. Nolens volens Софье Доротее пришлось привыкать к тому, что Фридрих Вильгельм видел в ней прежде всего мать своих будущих детей, что над выполнением этого задания он в течение десятилетий будет планомерно трудиться сам и заставит работать ее. Тогда же в ее душе утвердился и внутренний протест, чувство глубокого превосходства над грубым, воинственным, совершенно бесчувственным супругом, врывающимся в ее спальню, бесцеремонно называющим ее «Фикхен» и любившим ее долго и весело, так, как это принято у простолюдинов. Ее раздражал даже запах мыла, исходивший от чистоплотного мужа.