Далее разговор прошел во вполне конструктивном ключе. Взаимодействие обсудили, в штарм[42] дозвонились, про «немцы рядом» доложили, эшелон заказали и даже вывод «104-й отдельной танковой роты» тоже обеспечили. Как и в прошлый раз, начальник автобронетанковых войск армии, не знавший о существовании такого подразделения, грозился лично побеспокоиться о его выводе, коли госпитальное руководство подтверждает наличие совершенно секретной техники. Связи с госпитальным дозором разве что не нашлось. Если телефоны там и не были дефицитом, то кабели нашли в запасах только два километра, еле-еле до высоты 43,1 хватило. Связь с ним обеспечивалась ракетами. Политрук, остававшийся там старшим, зарисовал разноцветными карандашами таблицу сигналов в своей записной книжке.
На прощание подполковник отвернулся и залез в кабину, чем сбил с панталыку политрука, сухо мне кивнувшего и заскочившего в кузов, что вызвало очередную ухмылку у особиста, неожиданно подошедшего и тепло пожавшего мне руку.
– Держись, братишка.
Вот так вот и поговорили. Впрочем, наезд на подполковника с вопиющими нарушениями воинской этики, как мной и подозревалось, был полностью оправдан. После отъезда полуторки немецкий разведывательный взвод даже не подумал штурмовать мост самостоятельно.
Предки на высотке за спиной лениво ковырялись лопатами, соединяя ячейки в окопы на отделение. Оставленный полуторкой политрук какое-то время бегал по гребню, изображая руководство инженерными работами, однако потом исчез. Мои бойцы, выкопав ячейки, не только соединили их ходами сообщения, но и бросили еще один ход к вершине, на случай занятия переднего ската в последующем. Наблюдатели наверху вырыли окопчики для стрельбы лёжа. У Бугаева было то же самое.
Ничего не менялось, немцы отсиживались в лесу, хотя движение и парочку выставленных наблюдателей мои дозорные засекли. Их бездействие сильно напрягало, однако, поразмыслив, от решения вывести БМД наверх и начать окапываться по топографическому гребню высоты я отказался. Данный замысел повышал риск потерь и собственно не давал заметной выгоды. Три БМД и бронетранспортер обладали достаточной огневой мощью, чтобы отбить атаку пехотной роты и самостоятельно, в случае попытки охвата опорного пункта с тыла, окопавшиеся бойцы встретили бы их огнём – так что, поразмыслив, я решил своего замысла на данном этапе не менять. Немцы тоже не могут быть уверены, что на высотках кто-то есть.
Напрягало только их подчеркнутое бездействие и молчание дозоров – попытка форсировать Чернянку с немецкой стороны либо отсутствовала, либо не была обнаружена. В последнем варианте дело пахло неприятными последствиями, по крайней мере для егоровского отделения. Сержант получил предупреждение о максимальной бдительности охранения в лесу вокруг боевой машины.
Как всегда, бой начался неожиданно. Еще большей неожиданностью стал немецкий артиллерийский огонь. Над головой просто прошелестел артиллерийский снаряд, и у дороги в районе болотца за высотками встал высокий столб взрыва. Второй пристрелочный снаряд примерно через тридцать секунд лег по берегу в районе перекрестка перед бродом. Фриц, на зависть точно определив направление на цель, корректировал дистанцию. Что интересно, шапка разрыва была такой же высокой и от взрывов снарядов моих соток отличалась довольно заметно, если отбросить вариант принципиальных отличий в конструкции снаряда и степени наполнения ВВ, пристрелку враг вел на фугасном действии, чтобы повысить заметность знаков разрывов. Актуально на лесистой местности, я пообещал себе это запомнить.
Фрицы не торопились. Немец сначала взял в вилку высоту 41,2, уложив снаряд в ее габарит, перешёл к высоте 44,8, в конце концов кинув фугас в пятнадцати метрах от наблюдателя, после чего перешел к пристрелке высоты 43,1. Выставленный там госпиталем дозор, видимо, сразу же остро пожалел, что чуть ранее там только кальсоны на кустах сушить не развешивал.