Те, кто разрешал, по существу, неалгоритмизированные, рассчитанные на удачу, первые выезды Гагарина в “настоящую”, “капиталистическую” заграницу, сами, по-видимому, не знали, каких дивидендов ожидать, – однако сочли оправданными риски выставить на торги подвергшийся редизайну идеологический продукт в момент, когда политические рынки Запада пребывали в состоянии волатильности: Британия теряет одну колонию за другой; США еще не вполне готовы принять на себя роль глобального полицейского, которую ранее выполняла Британия, – и не понимают даже, что им делать с пожаром практически у себя на заднем дворе (Куба).
По существу, с Гагариным советская пропаганда предложила переживающему глобальный политический кризис миру – и Западу, и своим, и третьим странам – своего рода открытую платформу. Не очень понятно, что конкретно означала для них способность СССР летать быстрее и выше всех прочих стран (скорее всего, некое военное преимущество), – но ясно, что к этому можно было присоединиться: жить плетень в плетень, дружить домами, заключать экономические контракты и т. д.
Эффект после запуска этой “платформы” превзошел самые смелые ожидания. “Гагарин” стал самым успешным проектом советской власти не только по части техники, но и в качестве “мягкой силы” – позволившей продолжить политическую экспансию из космоса на чужие территории. Впоследствии главной реакцией этих авантюристов было – тоже – не столько даже удовлетворение, сколько безмерное удивление. Каманин, советское официальное лицо, ошеломленно записывает в дневнике: “Наблюдая миллионные толпы людей, так горячо приветствующих Гагарина, я часто вспоминал свои юношеские впечатления от одной лубочной картинки, изображающей встречу Иисуса Христа с народом. Запомнился светлый лик Божества в центре и полтора-два десятка удивленных и вопрошающих лиц на заднем плане”{9}.
Несомненно, некоторые визиты Гагарина за границу были своего рода операциями прикрытия для выглядящей в глазах Запада неблаговидной деятельности СССР – строительство Берлинской стены, попытка установить ракеты на Кубе, недемократические выборы в ГДР. Однако что касается мая – июня 1961 года, то более правдоподобным выглядит “советское” – в данном случае речь идет о Бразилии – объяснение: “Крайне зависимая в политике и экономике от США страна хотела продемонстрировать свою значимость, принимая советского посла мира”{15}.
Первый раз[43] на чужом поле Гагарин сыграл в Праге, но Чехословакия была сателлитом СССР, поэтому у скептиков были основания списывать энтузиазм пражан либо на обычные гиперболы официальной прессы, либо на то, что он носил неестественный характер и был инспирирован желающими выслужиться перед СССР властями. Допустим (хотя есть основания полагать, что это не так – весной 1961-го в Чехословакии правда из каждого радиоприемника звучала песня “Dobry den, majore Gagarine”, да и заваливали его не гвоздиками с ленточками, а сиренью, которую чехи рвали просто так, от себя).
Дальше были Польша, Египет (с эскортом из мотоциклистов и бедуинов на верблюдах Гагарин прибыл в Гизу, поглядел “пляски на лошадях” и скоростное (7,5 минуты) восхождение подростка-рекордсмена на пирамиду Хеопса, сфотографировался между лап Сфинкса, съездил в Луксор посмотреть Карнак, пронесся мимо колоссов Мемнона, добрался до Асуана, где советские инженеры как раз помогали строить плотину на Ниле, слетал в Александрию, вернулся в Каир, согласился принять орден “Ожерелье Нила” и шикарной ручной камерой, в обществе президента Насера, заснял выступление гимнастов на стадионе и авиашоу: несколько эскадрилий египетских истребителей выстроились в небе так, чтобы образовать литеры Y и G), Греция (с посещением Акрополя, дегустацией кокореци, участием в массовом танце каламатьянос и попытками увернуться от севших к нему на хвост левых, которых преследовали власти – и которые назойливо преследовали Гагарина, умоляли его “Спаси Грецию! Спаси нас!”, уворачивались от полицейских дубинок – и ставили его в неловкое положение), Кипр, Финляндия, Афганистан, Бразилия, Куба, Австрия…
Модель организации гагаринских гастролей в странах первого и второго мира везде более или менее одна и та же: помпезная встреча в аэропорту, прием в ратуше, с вручением символического золотого ключа от города, пресс-конференция для журналистов из деловых и развлекательных изданий, митинг с рабочими на крупном, желательно металлургическом заводе, культурная программа – в идеале, классическая музыка, лекция для студентов университета, пресс-конференция в научном обществе, посещение памятников старины, кладбищ и воинских мемориалов, аудиенция у первого лица страны, турне по второстепенным городам – автограф-сессии на площадях, обеды с бургомистрами, торжественный прием в советском посольстве, финальный обед, отлет[44].
44
Не всегда все шло гладко.
Летом 1962 года Гагарин прилетел в Финляндию на Фестиваль молодежи и студентов. Деньги на организацию выделял СССР, страна была “демократическая”, но нейтральная, Гагарин в прошлом году уже был здесь – триумфально. Еще раз? Поехали, конечно! Контрудар по попытке культурной колонизации бывшего российского региона нанесло ЦРУ – которое подошло к делу так серьезно, что Хельсинки на пару недель превратился в самую горячую точку Европы. Финская пресса объявила фестивалю бойкот – квалифицировав его как вмешательство СССР во внутренние дела суверенного государства. ЦРУ нашпиговало город своими шпионами – и устроило дела таким образом, что половина огромной (435 человек) американской делегации оказалась антисоветчиками{71}. И ладно бы только американцы: если тех раздражала советская экспансия на Кубу, то европейцы – и местные, и привозные – были крайне недовольны недавно построенной в Берлине стеной. Неудивительно, что гагаринский открытый лимузин вынужден был пробираться не только через рыдающую от счастья толпу, но и сквозь места столкновений молодежи – то есть, разумеется, “молодчиков” – с полицией; приятель Гагарина, секретарь ЦК комсомола С. П. Павлов, малюет совершенно босхианские картины: “Пьяные, орущие, жующие жвачку, они швыряли в фестивальные автобусы камни, бутылки с кока-колой и дохлых крыс. Выли, как сущие бесы, дергались в твисте и рок-н-ролле, кричали «Хайль Гитлер!»”{60}.