Возможно, его готовили быть героем; возможно, он даже проходил инструктаж по улучшению своих манер у некоего московского профессора Хиггинса – но никто не объяснял ему, как быть поп-звездой, голливудским селебрити; да и кто, спрашивается, в Советском Союзе мог объяснить ему это; генерал Каманин, что ли? Одно дело махать рукой с мавзолея, стоя рядом со Сталиным или Хрущевым, – и совсем другое вести беседы с английской королевой и Джиной Лоллобриджидой. Кого они могли нанять консультантом, который объяснил бы Гагарину, как отвечать, когда тебе говорят, что месяц назад здесь был американский президент и посмотреть на него пришло вдесятеро меньше людей, чем на тебя? Когда девушка показывает на тебя пальцем и визжит от восторга: “Ой, у него же на щеке порез от бритвы!” Кого? Элвиса Пресли? Марлона Брандо?
Вся эта жизнь рок-звезды тоже была невесомостью – средой, такой же неприспособленной для советского гражданина, как космос; и разумеется, Гагарину приходилось кувыркаться в ней и застывать иногда в очень нелепых позах. Что его выручало, так это высокая – выше, чем у среднестатистического человека – стрессоустойчивость, позволявшая ему не слишком явно шарахаться от магниевых вспышек. Стрессоустойчивость – и способность к адаптации к сложным условиям. Он мог компенсировать незнание языков постоянной улыбкой, отсутствие светских навыков – осторожной галантностью; неловкость от попадания в незнакомую ситуацию обычно сглаживалась незатейливым политическим юмором (“Берясь за гладко выструганные небольшие деревянные палочки для еды, которые заменяют японцам и ложку, и ножик, и вилку, Юрий Алексеевич пошутил: «Самое лучшее оружие в мире!»”[47]{13}).
В чем он не всегда был силен – так это в ответах на вопросы. Его пресс-конференции – о которых мы еще расскажем отдельно – производят удручающее, а иногда и комичное впечатление. Он худо-бедно мог сделать доклад на заданную тему (как правило: мой полет и его значение для партии и правительства) или произнести пятиминутную приветственную речь, уснащенную нечеловеческим количеством идеологических и псевдофутурологических клише (“Недалек тот час, когда в космос и на другие планеты Вселенной полетят обитаемые корабли и лаборатории и в одних экипажах с русскими будут также…” – далее текст в зависимости от того, в какой столице он в данный момент находился). Но на пресс-конференциях приходилось отвечать экспромтом на конкретные, часто нарочно неудобные вопросы – и вот с этим Гагарин не справлялся катастрофически.
И тем не менее он не смущается и прет как на буфет, даже если очевидно проигрывает противникам по технике.
– Мистер Гагарин, скажите: какие марки вин и коньяков вы предпочитаете?
– На дегустацию вин и коньяков у меня нет времени.
– Танцуете ли вы твист?
– К сожалению, не располагал временем, чтобы научиться.
– Американские источники сообщают, что их новейшая ракета “Сатурн” гораздо мощнее советской и сможет закинуть на Луну целый локомотив.
– А зачем на Луне локомотив?{70}
– Что бы вы почувствовали, если бы вас поцеловала Софи Лорен?
– То же самое, что и вы, если она, конечно, поцелует{27}.
Стрессоустойчивость, да; но ведь и факторов стресса было гораздо больше, чем можно себе представить. Что ему запоминается из чудовищной круговерти первого дня в Лондоне? “Женщина с розовыми волосами”. Боже правый.
С другой стороны, следует осознавать, что окружение было далеко не столь враждебное, как мы предполагаем сейчас, экстраполируя на ту эпоху нынешнюю ситуацию. У Кингсли Эмиса был – мало кем ныне читаемый – роман “Русские прятки”, в котором описана оккупированная русскими Англия – полностью деградировавшая, впавшая в дикость и невежество, вплоть до того, что англичане забывают свой язык. Странным образом, единственными, кто пытается удержать их в цивилизованном состоянии, оказываются офицеры русских оккупационных войск – напоминающие скорее благородных офицеров из “Войны и мира”, чем варваров. Разумеется, это гротеск и сатира, в которых все наоборот, – однако еще и роман, свидетельствующий о том психологическом контексте, в котором очутился Гагарин.
Гагарин приезжал на Запад вовсе не в статусе бедного родственника, которому повезло, что вот и его позвали на этот праздник жизни, а как представитель державы-победительницы – во-первых, со своей, вполне конкурентоспособной культурой; во-вторых, державы, в зоне досягаемости ядерного оружия которой находились слишком многие. При этом в начале 1960-х СССР не казался Западу всего лишь “Верхней Вольтой с ракетами” – скорее уж речь шла о “советском Джаггернауте”{59}. Это была “модная” страна, страна-opinion-maker[48]; чего нельзя было сказать о самой Британии. Британии, которая находилась в жесточайшем кризисе самоидентификации. Которая осознала, что колониальная система на глазах терпит крах – и, соответственно, привычная модель развития – и экономического роста – больше не годится. Которая не прочь была насолить своей союзнице Америке – казавшейся слишком богатой, слишком вульгарной, слишком пресыщенной, слишком самоуверенной и слишком надменной.
47
Гагарин был не первый советский политик, который острил “на экспорт”, – но его радикальное отличие от коллег и предшественников на этом поприще состояло в том, что делал он это не в пример тоньше и любезнее. О господствовавшей в тогдашней дипломатии речевой норме – и манере “шутить”, например, Н. С. Хрущева – можно судить по искрометной реплике последнего, касающейся перспектив двусторонних отношений с канцлером ФРГ: “Мы никогда не примем Аденауэра как представителя Германии. Если снять с него штаны и посмотреть на его задницу, то можно убедиться, что Германия разделена. А если взглянуть на него спереди, то можно убедиться в том, что Германия никогда не поднимется”.