Вот как, например, он переживал свое ставшее вскоре очевидным всему миру вранье про приземление в спускаемом аппарате? Что думал о Титове, который после полета стал избегать его – так и не простив, по-видимому, упущенное первенство? Не планировал ли развестись с женой, не хотел ли завести сына? Прочел ли он “Один день Ивана Денисовича” и “Над пропастью во ржи”, и при каких обстоятельствах впервые услышал “Битлз”, смотрел ли “Блоу ап” и нравился ли ему Шон Коннери в роли Бонда? Что чувствовал, когда попадал в среду, где окружавшие его организмы не испытывали благоговения перед его биографией – и третировали его как всего лишь продукт “совка”?
Каким бы “простым” ни был Гагарин, он не был примитивным – и что было внутри этой по-своему сложной натуры, как именно он “матерел”, как задубевали клетки его души – вот это интересно.
Перспективный материал для ответа на эти вопросы может дать внешнеполитическая деятельность Гагарина – его дальнейшие, уже после английского триумфа, заграничные поездки.
Если в первые месяцы после полета его возили по миру скорее в качестве ярмарочного медведя – то был круг почета, в котором от него мало что требовалось, да он и сам не мог предложить ничего особенного – то впоследствии жанр этих поездок несколько изменился.
Кишащая скрытыми угрозами и непредсказуемыми иностранцами, которые в любой момент могли выкинуть что-нибудь подозрительное – подарить катер или автомобиль[61], предложить съездить в варьете на танец живота, – “заграница” уже не была для него тотально чужой, хуже космоса, средой. Он перестает быть похожим на персонажа советской кинокомедии, архетипического советского человека, Семена Семеныча Горбункова, который и рад возможности попутешествовать, но шарахается от любого незапланированного контакта, любого отступления от стандартного сценария – не дай бог влипнуть в какую-то историю.
Он осознавал, чего от него ждут, понимал, какие опасности его подстерегают, – и уже не боялся совершить какой-либо faux pas[62].
Его больше не шокируют – подумаешь, невидаль – женщины с розовыми волосами.
Он интуитивно понимает, что на окурке от “Лайки” автограф дать можно, а на долларовой купюре или фотографии какого-нибудь американца – нет.
Он знает, как действует на публику его появление в белоснежной фуражке, белом кителе, белых брюках, белых носках и белых туфлях – так называемой “тропической форме для жарких районов”, в которой никто, кроме него, не ходил{45} – и которая отчаянно напоминала экипировку латиноамериканского диктатора средней руки. “Страшной силы, – применяя свое излюбленное выражение, пошутил Юрий Алексеевич”{31}, – и он в целом научился носить этот невиданный для советского офицера костюм так, чтобы не выглядеть ряженым, – с достоинством.
Он привыкает к тому, что мальчишки, лезущие под колеса его кабриолетов, демонстрируют ему стрижки “под Гагарина” (и, если уж на то пошло, девушки – прически “Полюби меня, Гагарин!”: косички с бантиками набок{32}).
Что в городе, куда он приезжает, часто объявляют выходной день.
Что там, где нет электричества, тысячи людей выстраиваются вдоль его пути и держат в руках факелы и свечи – чтобы ему было светло.
Что ужины состоят из шести перемен блюд, а приносят их слуги на золотых подносах.
Что во время прогулок с женой незнакомые женщины, часто иностранки, буквально бросаются ему на шею, принимаются целовать – а жена продолжает шагать рядом, делая вид, что ничего странного не происходит{64}.
Поднабравшись опыта, он смог эволюционировать от кунсткамерной диковинки в сторону настоящего дипломата, чья задача – “укреплять дружбу между народами”, ну или, по крайней мере, пропагандировать не тот образ СССР, который навязывали ему геополитические противники, а другой, более привлекательный.
Чтобы визит в ту или иную страну оказался удачным, следовало соблюсти определенный декорум. Гагарин – надо полагать, не без участия Каманина – разработал нечто вроде ритуального заклинания, которое магическим образом действовало на аборигенов; произносить его следовало по частям, каждую в свое время. На начальной стадии визита космонавт сообщал, что, во-первых, он некоторое время назад уже пролетал над этой страной (“…Япония из космоса виделась, как и вся Земля, очень маленькой, точно затерявшийся в океане Вселенной островок. А она, как я вижу, не такая уж маленькая”{33}) – и теперь хотел бы познакомиться с ее жителями поближе с чуть меньшего расстояния (запасной вариант: пролетал много где, но именно над этой страной, к сожалению, не довелось, и ровно поэтому ему хотелось бы все-таки ее увидеть). Во-вторых, в порыве откровенности Гагарин признавался, что приехать в страну Х – “страну свободы и героизма” (если, например, это была Куба), “страну мужественных людей и давних традиций” (Финляндия) – было его “старинной заветной мечтой”. Третьим пунктом шла благая весть: недалек тот день, когда жители и вашей страны тоже выйдут в космос (приняв, подразумевалось, дружески протянутую руку СССР). Затем следовал некий нейтральный, мало к чему обязывающий призыв: “Берегите нашу и вашу землю от тайфунов, от цунами, от войн!” Для финального аккорда приберегался тонкий комплимент: я поездил по вашей стране (городу, региону), здесь очень красивая природа, очень живописный ландшафт, очень вкусная еда – но что мне понравилось и запомнилось больше всего, так это люди. Вы и ваши соотечественники встречали меня так тепло, что знакомство с вами было самым главным событием в моей поездке. И раз так – (излюбленная уступительная конструкция) – расстояния больше не являются препятствием для взаимовыгодных отношений: “Хотя египетский Нил и русскую Волгу разделяют тысячи километров – они близки друг другу, как брат и сестра. Их связывает большая дружба народов”.
61
Гагарину постоянно что-то дарили, и в какой-то момент это стало проблемой; поэтому одним из первых общественных помещений в Звездном городке стала “Комната славы”, куда слетавшие космонавты могли передать излишки сувениров. Даже и разгруженная, гагаринская квартира напоминала посетителям пещеру Аладдина, а сам список даров – борхесовскую энциклопедию китайского императора: набор предметов, организованных по загадочному принципу и оказавшихся в одном месте по непонятным критериям: австралийский бумеранг, рудничная лампа, эльзасская кукла, золотой, украшенный семью бриллиантами – и свидетельствующий о прохождении пилотских курсов – значок Les Aiglons d’Ivry, бронзовая фигура Икара, медвежья шкура, пистолет, фигура литейщика, “канадка” – куртка офицеров-подводников, афганский столик из ляпис-лазури с изображением Луны и полета на нее советского космического корабля, глобус без Америки, гигантский омар, индийский головной убор “топи”, напоминающий пилотку, как у Неру, попугай ара, не говорящий голосом хозяина, но имеющий обыкновение хвалить себя вслух – “Лора хорошая, красивая”, трость из пальмирового дерева, украшенная орнаментом, покрытая прозрачным лаком и снабженная клеймом со скопированной с оригинальной фотографии надписью “Изогиз”, кованный серебром щит – символ города Асуан в борьбе за свободу и независимость арабского народа, аккордеон Melodia III производства завода “Гармоника” (ЧССР), георгин специально выведенного тюрингской фирмой Chrestensen сорта “Юрий Гагарин”, оригинал рисунка Херлуфа Бидструпа “Дания снимает шапку перед советским героем космоса”, мантия (просторный халат из дорогой ткани в полоску), перьевые украшения на голову, серебряный портсигар, много лет передававшаяся из поколения в поколение в семье греческой женщины Ефросинии Милонаку монета времен Александра Македонского, набор кубинских сигар (от Ф. Кастро), гирлянда “журавликов мира” (от детей Хиросимы), белое кимоно, покрытое лозунгами борьбы за разоружение, и японская же головная повязка с надписью “За мир”, трофейное Красное знамя, захваченное в 1941 году в Киеве дарителем, лейтенантом СС Фридрихом Шмидтом, который “сегодня второй раз капитулирует и в знак этого возвращает флаг…”{63}, катер на шесть спальных мест с тентом и стосильным мотором, каска пожарного Управления пожарной охраны шведского города Мальмё, серебряный глобус со спутником, персидский кот, ажурная шкатулка из чугуна каслинского литья, деревянная шкатулка с узорами, выпиленными учениками спецшколы для слепых детей лобзиком, портрет афганского короля с автографом, набор каракуля на шубу и ковер, патент – от западногерманского изобретателя Генриха Кремера – на новый способ изготовления строительных плит с разрешением “использовать его на благо Советского Союза и всего человечества”; старинная, 1466 года, гравюра из меди с дарственной надписью “Способствуйте, пожалуйста, взаимопониманию между нашими народами!”{63}. Дальнейшие судьбы этих даров могли быть невероятно причудливыми; так, зимой 2010 года автор этой книги обнаружил в Дарвиновском музее в Москве гигантского омара, перешедшего в собственность Гагарина в Америке. Экспонат сопровождался объяснительной табличкой, из которой следовало, что Гагарин передарил омара конструктору В. Глушко, Глушко – некоему А. Елисееву, а тот – отдал в музей; жалко, что нам неизвестно, в каких выражениях дарители преподносили своим контрагентам это существо.