Неудивительно, что его не только встречали, но и провожали люди, скандирующие: “Хорошо, хорошо, Гагарин!”
Это в 1961 году его могло стошнить от слишком щедро налитого в сувенирный бокал-рог киндзмараули{44}; теперь он в состоянии себя контролировать – и поэтому прекрасно держится после свежего пива, которое преподносят ему – тоже в огромном сосуде, теперь уже в виде ракеты – в Дании на заводе “Карлсберг”.
Он учится лавировать между расставленными империалистами ловушками. В Индии отказывается от пирожков с не столько тонизирущим, сколько возбуждающим бетелем. В Париже, на улице, ему захотелось однажды попить – и услужливые руки тотчас же протянули ему бутылку пепси-колы. Можно представить себе, насколько соблазнительно выглядел в жаркий день этот изящно упакованный напиток – маркированный, однако, как продукт сугубо американский, то есть такой, ассоциироваться с которым в условиях холодной войны советскому космонавту было бы неправильно. “Pas de pepsi cola”, – решительным жестом Гагарин отстраняет от себя запретный плод – и требует чего-нибудь более кошерного: “Je veux quelque chose de francais”{46}. Ему несут “Перье” – и, при всей анекдотичности этой ситуации, надо признать, что он сделал виртуозно точный выбор[63].
Он хорошо экипирован – какими бы странными ни казались его дорожные аксессуары посторонним. Так, человек, сопровождавший Гагарина в поездке по Франции в 1967 году, вспоминает, что по вечерам Гагарин доставал из чемодана нитку с иголкой и шкатулку, полную пуговиц: дело в том, что поклонники, даже через шесть лет после полета, когда в космосе скорее хозяйничали американцы, постоянно в пароксизме страсти выдирали ему пуговицы с мясом: им хотелось не просто дотронуться до великого человека, но и унести домой какой-либо сувенир. Новые пуговицы к своему белому парадному кителю он пришивал сам{47}.
Несмотря на накопленный опыт, в любой момент он мог угодить в какой-нибудь неприятный капкан; нарушение неизвестных ему социальных протоколов могло запороть весь достигнутый эффект от триумфальной поездки. В Вене его поселили в отель Imperial в роскошный номер, где предыдущую ночь провела оперная дива, – и пресса не упустила возможность оттоптаться на этом: глядите-ка, коммунист-то наш{70}. В Париже советское посольство заказывало для Гагарина в фирме “Крайслер” напрокат открытый лимузин – и те слили прессе{48}, что им было сказано: автомобиль может быть любого цвета, кроме красного. Русские опасались спровоцировать принимающую сторону – осознавая, что та и так сделала то, на что сами они вряд ли бы пошли: пустили к себе офицера чужой армии; лишний дипломатический скандал был совершенно ни к чему. В той же Вене Гагарин остался однажды без завтрака – потому что работники его отеля и вообще всей австрийской туриндустрии очень некстати решили устроить забастовку{50}. Следовало ли публично высказать солидарность с их действиями – или же потратить последние калории на то, чтобы предать их анафеме за срыв пропагандистского тура? Гагарин, как всегда, выбрал соломоново решение – поехал завтракать в советское посольство (где, впрочем, его никто не ждал, и ему пришлось долго торчать перед запертыми дверями – под камерами фотокоров правых газет){70}.
Случались ситуации, когда Гагарину требовалось балансировать на карнизе между стремлением вовлечь в свою орбиту новых адептов – и опасностью оказаться в очевидно неподобающем обществе. Таким тонким моментом была августовская, 1961 года, поездка Гагарина в Канаду – по приглашению американского миллионера Сайруса Итона.
С одной стороны, Итон, охарактеризованный американскими газетами как “человек, которого Кремль наградил, пожалуй, самой значительной меткой позора, которую может получить американец, – сатанинской Ленинской премией мира”{49}, – был безусловно “наш человек”. С другой – Итон был очевидный классовый враг, и когда он водил Гагарина по опрятным улочкам маленького канадского города, демонстрируя ему трогательный праздник, в котором принимали участие волынщики и барабанщики в шотландских килтах, и нашептывал ему, что не сомневается в том, что очень скоро он, Гагарин, станет и первым человеком, ступившим на Луну, – ясно было, что деньги его нажиты не честным трудом, а эксплуатацией других граждан; как быть? Да, “Сайрус Итон – американец, который пожимает красную руку, отвесившую Соединенным Штатам пощечину”{49}; но как реагировать, когда этот американец предлагает Красной Руке принять в дар новый автомобиль – такой, какого Красная Рука никогда не сможет купить себе в Советском Союзе? Что могло стоять за этим соблазнением?
63
Холодная война шла не только в космосе, но и на земле – и подчас принимала самые комические формы. В мае 1961 года американцы прознали, что русские назвали некий вновь обнаруженный минерал “гагаринит” – и заерзали, что опять “их парни” проигрывают сражение. Вряд ли в СССР предполагали, что кто-то воспримет этот камень как брошенный в свой огород, однако же реакция последовала незамедлительно: началась “война камней”. Американцы, во-первых, тут же подвергли сомнению информацию, не подтвержденную ни точными описаниями, ни точными сведениями о месте обнаружения камня; а во-вторых, принялись нервно гадать, удостоится ли подобной чести первый американский астронавт Алан Шепард, который, в сущности, ничем не хуже. Узкое место оказалось совсем не там, где можно было его ожидать. Как выяснилось, минерал “шепардит” уже существует – но спокойной ситуацию с ним не назовешь. Дело в том, что назван он был так еще в середине 80-х годов XIX века в честь одного геолога, точнее, самим этим геологом в честь самого себя, причем, как впоследствии выяснилось, другие геологи уже описали эти камни и присвоили им другие имена (шрайберзит, энстатит и бруцит, если вам интересно), так что не вполне ясно, забито все-таки название “шепардит” или нет. Существуют всего три образца “шепардита”, причем, странным образом, два из них (шрайберзит и энстатит) были добыты из метеоритов. Научный обозреватель газеты
Гагариниту повезло больше. Этот минерал из группы сложных фторидов встречается – хотя и очень редко – не на метеоритах, а в щелочных гранитах или связанных с ними пегматитах. Место обнаружения – Тува и Казахстан. Цвет: бесцветный и розово-желтый. Твердость по минералогической шкале 4–4,5; плотность 4180–4520 кг/м3. Какие могут быть вопросы?