– А это какое агентство сообщало? <Заметим, что Гагарин предпочитает произносить слово «агентство» с ударением на первом слоге.>
– Это сообщение содержалось <в информации> из Кубы.
– Вообще-то, по секрету могу сказать, что я очень хочу полететь на Луну. Так же как наши все советские космонавты. Валентина Владимировна тоже мне составляет конкуренцию, она тоже хочет полететь на Луну. Каждому хочется лететь, и кто из нас полетит, пока еще неизвестно, но по крайней мере у всех у нас есть такое стремление. И нам очень хочется, чтоб наша мечта сбылась”.
Мы видим, что, услышав некомфортный для себя вопрос, Гагарин сам отвечает вопросом, пытаясь перевести разговор на достоверность источника информации, а когда его все-таки принуждают что-то ответить, произносит нечто совершенно невразумительное или уходит в глухую, что называется, несознанку, ссылаясь либо на неосведомленность, либо на некомпетентность в данном вопросе.
“– Если СССР первым отправит космический корабль на Луну, то выдвинет ли он юридические претензии на Луну?
– Ну, тут вопросы юридические, мы космонавты, а не юристы. Наше дело летать, а законы устанавливать, права устанавливать – это дело юристов.
– Поскольку подполковник Гагарин отрицает большую часть заявлений, которые ему приписывали в последнее время, можете ли вы прокомментировать и такое заявление, приписанное вам, – что Советский Союз сможет отправиться на Луну в будущем году?
– В будущем году – такого заявления я не делал по крайней мере. То что в предстоящем десятилетии будут такие полеты – это я говорил. <…>
– Когда иностранцам будет позволено присутствовать при запуске космической ракеты?
– Господа, опять мы не по адресу вопросы задаем. Я космонавт, я с удовольствием покажу, как мы летаем, если у вас будет такое разрешение. А разрешение дает наше правительство, Академия наук этим занимается. По-моему, вам лучше обратиться туда”.
Конец злополучной пресс-конференции в ООН больше похож на агонию танковой колонны, попавшей в засаду в узком ущелье: Гагарин запутался в постромках, он не в состоянии ни отшутиться, ни сколько-нибудь резко отбрыкнуться на откровенно оскорбительные инсинуации. Его провоцируют, и он не может ответить; он почти в нокауте. Несколько раз очевидно, что смех в зале относится непосредственно к нему; единственный, кто спасает его, – это переводчик на английский, формализующий его сбивчивые ответы.
“– После возвращения английского астронома Ловелла[65] из СССР он сделал заявление, что, по сути, США ведут гонку за Луну с самими собой и что СССР по существу вышел из этой гонки. Правда это?
– Видите ли, я бы не хотел переубеждать господина Ловелла в этом вопросе. Но все-таки Луна в какой-то степени представляет интерес для человечества.
– Это все-таки не совсем ответ на вопрос. Я спросил – правда ли, что Советский Союз отказывается?
– Знаете, всеми этими проектами занимается Академия наук. Я не являюсь академиком, не вхожу ни в какой совет – так что лучше все-таки у них спросить”.
Занавес.
По сути, пресс-конференция в ООН – журналистский аналог “темной”, устроенной ему в оренбургской казарме.
В. И. Гагарина приводит состоявшийся однажды в Швеции диалог Гагарина с каким-то президентом, потрясенным находчивостью Гагарина. “«Кто вас учит отвечать на вопросы, господин Гагарин?» – спросил президент. «Те, кто их задает», – тут же последовал ответ”{1}. С учетом его ооновских реплик эта тоже кажется скорее беспомощной, чем эффектной, скорее неуместно-дзенской, чем остроумной.
Такой Гагарин – невеселый и ненаходчивый, путающий ударения в словах – сегодня выглядит не слишком обаятельно. Начинаешь сомневаться в его речевой компетентности – и вообще в способности адекватно слышать, что он сам говорит; и правда, если вспомнить, иногда он становился страшным занудой и изъяснялся тяжеловесными, театральными, выспренними, с претензией на глубину, замечаниями. “Да, – задумчиво сказал Гагарин, – вот как раз на тишину время труднее всего найти. А она ведь союзница многих добрых дел и начинаний”{53}. “Вот и получается, что мы гости на Земле: пришел и ушел. Как те звездочки, что «падают» в августе: чирк – и нет. A мы еще ссоримся, затеваем драчки, треплем друг другу нервы, укорачиваем и без того эту удивительную и короткую жизнь. Мало того – войны затеваем, чтобы уничтожать друг друга. Мы же гости на Земле, – как-то нежно и утвердительно повторил он, – и должны делами… <…> продлевать жизнь пришедшим после нас поколениям…”{54}. “Иногда я целиком отдавался тишине, какую даже трудно представить. Я всегда любил тишину. Тишину раздумий, тишину труда. Жаль, что в наш энергичный двадцатый век мы все меньше обращаемся к ней, к тишине!”{55} И ведь все эти псевдоглубокомысленные, явно почерпнутые из советской беллетристики фразы он произносит даже не с трибуны, а в частных разговорах, с друзьями.
65
Астроном сэр Бернард Ловелл прожил длинную и удивительную жизнь, на протяжении которой минимум трижды встречался с героем этой книги; интересно не столько содержание этих встреч, сколько сопутствовавшие им “загадочные обстоятельства”. Директор недешевой в обслуживании обсерватории Jodrell Bank в 30 километрах от Манчестера, Ловелл еще 4 октября 1957 года оказался одним из главных выгодоприобретателей советского успеха: его сверхсовременный радиотелескоп Mark One, диаметром 76 метров, “увидел” королёвский спутник – и вообще оказался единственным в Европе, у кого была возможность на ранней стадии засечь пуск русских баллистических ракет: у потенциальных жертв оставалось шесть минут, чтобы симметрично отреагировать на начало третьей мировой войны перед тем, как превратиться в груду радиоактивного пепла. Объяснив миру, что занят не только установлением контактов с инопланетянами, астроном получил щедрое бюджетное финансирование, контракты с Министерством обороны, статус любимца научной и массовой прессы и рыцарское звание. Советская сторона также оценила честное свидетельство Ловелла – теоретически, без этого подтверждения полета спутника западная пресса могла бы отрицать запуск как лживую пропаганду. С ним провели переговоры об участии в радиолокации “Луны–3” – и Jodrell Bank в самом деле помогал отслеживать советскую межпланетную станцию, которая полетела фотографировать темную сторону Луны. В 1958 году астронома пригласили в ознакомительную научную поездку по СССР – что, однако ж, не превратило его в адепта социализма, так что когда в апреле 1961 года случилось непоправимое, Ловелл еще охотнее прежнего принялся пугать аудиторию крупных англоязычных изданий предостережениями: все эти полеты – не что иное, как еще один важный шаг для осуществления планов русских заселить Солнечную систему, при этом начнут они с вторжения на Луну. Но и комментарии в газетах не перевели ученого в глазах советских компетентных органов в разряд нежелательных лиц. Гагарин пожал ему руку летом 1961-го, есть фотография, в Манчестере – и уважительно поблагодарил за “большую помощь, которую профессор Ловелл оказал советским ученым в отслеживании спутников и космических ракет”: “прекрасный пример научной кооперации в целях мирного покорения космоса”{23}. Ловелл пытался, по его словам, узнать кое-какие технические подробности полета и пригласить Гагарина посетить Джодрелл-Бэнк{62}, но тот отбоярился, сославшись на плотный график, – видимо, опасаясь, что шибко пытливый астроном выведает у него что-то не то. На следующий день Ловелл последовал за Гагариным из Манчестера в Лондон, где у того было выступление в Королевском обществе, и впоследствии отозвался о нем как о человеке “крайне милом” (completely charming).
В 1963 году астроном вновь приехал в СССР по приглашению Академии наук, а в 2009-м в интервью телекомпании “Би-би-си”{69} заявил, что в ходе этого визита его пытались убить агенты КГБ, которые, по его словам, оставляли его, по непонятным причинам, одного в помещении – предположительно, чтобы подвергнуть его организм мощному электромагнитному удару и, при помощи облучения, удалить из его мозга все воспоминания о посещении советских секретных объектов, и в особенности расположенной в Евпатории Крымской радиофизической обсерватории.
Детали неудавшегося покушения, заявил Ловелл, описаны в документе, который будет опубликован только после его смерти. В 2012 году 99-летний ученый таки умер; так мы получили доступ к его дневнику, который представляет собой любопытное во многих отношениях свидетельство{68}.
Вторая поездка растянулась аж на три недели – с 25 июня по 15 июля, и из многообещающей превратилась в плодотворную.
В первый же день ему устроили пресс-конференцию в Академии наук, с участием не только президента АН Келдыша, но и его старого знакомого – на которого Ловелл, похоже, не обратил ни малейшего внимания – просто упомянул, что присутствовали все шестеро космонавтов; для Терешковой и то было зарезервировано отдельное замечание – “Видимо, придется малость подождать, пока в космос отправят астронавтку покрасивее”. Затем он принялся разъезжать по Москве и области, Ленинграду, Крыму, Украине и Армении: обсерватории, научные учреждения, контакты с коллегами. Ялта напомнила ему Санта-Барбару, цены на авиабилеты в Крым удивили своей доступностью – 23 рубля, меньше десяти фунтов, из Москвы, прогулка по московским улицам убедила его, что советские женщины в плане внешнего вида за последние пять лет изменились разительно, тогда как мужчины остались такими же – серыми и непримечательными; и если в 1958 году на дорогах видны были только грузовики, такси и официальные черные ЗИМы, то теперь там пруд пруди частных автомобилей. Все бы ничего – вот только, помимо туристических заметок, в дневнике есть еще кое-какие, свидетельствующие, что научная любознательность автора простиралась гораздо дальше, чем предполагала приглашающая сторона.
Если что-то может выглядеть как полноценный шпионский отчет, то дневник Ловелла превосходит все ожидания от такого рода документов: невероятно подробно, с точными цифрами, иногда с рисунками он записывает итоги своей ревизии секретных объектов СССР – да еще и жалуется, что ему не везде разрешали пользоваться фотоаппаратом. О какой одержимости секретностью – которой так любят попрекать СССР иностранные историки космоса – может идти речь, если известный своей неприязнью к Советам представитель британского ВПК (а Jodrell Bank, конечно, выполняла и военную функцию) средь бела дня разъезжает по секретным объектам, фиксирует все увиденное, задает всем, кто хоть что-то может знать, вопросы о ходе выполнения и степени готовности лунной пилотируемой программы, – и после этого его отпускают восвояси, не облучив чем-нибудь? Дневник трехнедельной поездки заканчивается на мажорной ноте – Ловелл принял к сведению желание русских обмениваться опытом, обкашлял с разного рода людьми в диапазоне от будущих балерин до академика Капицы “вопросы будущей кооперации”, выяснил, что, несмотря на называемые сроки в два-три года, в плане полета на Луну у русских еще конь не валялся, и, после заключительной аудиенции у президента АН Келдыша, потирая руки от удовольствия, был таков. Точка? Нет.
В 2009 году Ловелл сообщил, что Келдыш предлагал ему ни много ни мало остаться в СССР – где для него построят другой, лучше джодрелл-бэнковского, радиотелескоп – и вообще сделают все, чтобы он был счастлив. Ловелл отказался (“Ай ам эн инглишмэн!”) – и вот тут, предполагает он, агенты КГБ таки перевели рычаг рубильника в своем смертоносном электромагнитном облучателе в положение “вкл”. Недуг проявился уже по возвращении, в Британии, – и а) не имел никаких уникальных симптомов и не мог быть диагностирован даже самыми компетентными медработниками; б) быстро прошел, не оставив никаких следов; в) был скрыт пациентом на десятилетия. Поучительная история – иллюстрирующая и представления о неизбывной советской “лживости”, и степень “оттепельной” открытости советского общества, и антураж холодной войны, да и просто как свидетельство со стороны о том мире, в котором жил Гагарин – и который продолжает сводить с ума тех, кто получил свою порцию “излучения” от него.