Гагарин был дублером Комарова; то есть если бы Комаров, понимая, что, скорее всего, погибнет – а он это понимал (про обстоятельства того полета вообще следовало бы написать отдельную книгу; эта история слишком напоминает детектив, потому что запуск “Союза” можно квалифицировать как преднамеренное убийство), отказался лететь на верную смерть, то в ракету пришлось бы лезть Гагарину; именно он 23 апреля ехал с ним в автобусе, в скафандре, с чемоданом, экипированный по полной программе, он поднимался с Комаровым в лифте на верхнюю площадку фермы обслуживания и оставался у корабля до закрытия люка. Комаров мог помотать головой в любую минуту – однако стиснул зубы и полез внутрь; погиб – и Гагарин остался жив.
Вообще, в смысле космической карьеры Гагарина послеполетное семилетие очевидно разделяется на две части – до смерти Королева и после. До – эйфория: СССР удерживает инициативу в космосе, обещает строить космические города, выводит человека в открытый космос; Королев планирует что-то невероятное, не то что на Луну – на Марс полет; никто не погиб; и даже если дела складываются не лучшим образом для самих летчиков-космонавтов, в самой космонавтике кризиса нет, рост продолжается.
После – очевидный кризис; черная полоса. Погибает Комаров. Гагарин, к счастью, не увидел, как Армстронг топчет – попирает! – Луну, но уже в 1967-м стали появляться серьезные опасения проиграть лунную гонку; возможно, тогда уж лучше сразу объявить о плане покорения Марса? И хотя официально проект будет закрыт только в 1972-м (“Сколько Советский Союз потратил на лунную программу, неизвестно и поныне. Преемники Королева считают, что к моменту прекращения работ в январе 1973 года затраты составили 3,6 миллиарда рублей”{31}), мало кто верил, что Мишин или Глушко – генеральные конструкторы, преемники Королева, всерьез надеются на успех, а не просто стравливают пар чересчур ретивых сотрудников.
Гагарин не утрачивает способности магнетически воздействовать на публику, однако времена уже несколько не его, он “хромая утка”, его мнение можно игнорировать. Брежнев вместо Хрущева, Мишин вместо Королева; другой тип бюрократии, другой тип инженерной элиты. Мир вокруг Гагарина теряет пластичность первых дней творения, подмораживается. Звездный по-прежнему похож на город будущего, и гагаринские приятели по прошлой жизни возвращаются оттуда, что называется, с выпученными глазами (“Как в коммунизме побывал”{32}) – но и с ним уже все более-менее понятно: это скорее гетто для военной элиты, чем колония пионеров на другой планете. У Гагарина возникает ощущение, что начальство приняло принципиальное решение о недопущении его в космос. “Обстановка сложная. Меня хотят оттереть”[71], – записывает он в своем дневнике, цитаты из которого приводит жена{33}.
Многие упоминают о том, что Гагарин в конце жизни выглядит уставшим, измотанным, задерганным. “Рассказывают, что он ходил с глубоко надвинутой на лицо шляпой, чтобы не узнавали прохожие”{34}. Его начинают раздражать журналисты – которые боялись упоминать о каких-либо аспектах космических полетов, связанных с риском, и поэтому превратили космонавтов в кретинов, от которых требуется всего лишь согласие за здорово живешь получить звезду Героя Советского Союза. То, что один из героев сгорел заживо, – кого это волнует, об этом ведь не трубят с утра до вечера, как об успешных запусках. Их, журналистов, не собирают ведь – как Каманин космонавтов – и не показывают останки: вот “что случилось с вашим товарищем, чтобы вы четко представляли себе, что может случиться с вами. Если после этого кто-то захочет уйти – отпустим”{6}. Гагарин проговаривается в интервью “Комсомолке” в мае 1967-го: “…ваши, может быть, чересчур бодрые репортажи о нашей работе способствовали тому, что космические полеты воспринимались некоторыми как заведомо счастливый и легкий путь к славе”.
71
Существует полуконспирологическая версия гибели Гагарина, согласно которой тот стал жертвой спланированного заговора Брежнева и космонавта Берегового. Якобы у Берегового с Гагариным был затяжной конфликт – вошедший в резонанс с общей неприязнью, которую – опять же якобы – испытывал Брежнев к Гагарину и – после гибели Комарова – Гагарин к Брежневу (притом что ходили слухи, что Береговой на самом деле пасынок Брежнева – в качестве неопровержимого аргумента следовала ссылка на его брови и созвучность фамилии); таким образом, если Береговой с Брежневым и не сами подкладывали бомбу в гагаринский самолет, то, по крайней мере, сделали все возможное, чтобы свести Гагарина в могилу легальными способами. Все это, разумеется, инсинуации. Все проще: Берегового действительно проталкивали в космос без очереди, так как он был ветеран войны, летчик-ас, герой; идеальная фигура для того, чтобы разыграть ее в пропагандистских целях. Однако очередь есть очередь: Береговой был уже из второго набора – а на тот момент еще не слетали все члены первого отряда – ни Волынов, ни Хрунов, ни Шонин, ни Горбатко, ни Рафиков, ни Заикин. Гагарин был командиром Берегового и действительно мог повлиять на очередность; и, разумеется, Гагарин раздражал Берегового: для него он был молокососом, выбившимся в начальство. Береговому было в 1966-м 46 лет, и у него правда были хорошие связи наверху. У Берегового были и другие причины торопиться – в “Союз” он не влезал по росту, а программа полетов “Восходов” постепенно консервировалась, и ему надо было успеть залезть в “Восход”, хотя бы и растолкав локтями очередь. В конце концов, уже после – но вряд ли вследствие – гибели Гагарина Береговой все-таки слетал на “Союзе”, и крайне неудачно – вследствие какой-то невероятно нелепой ошибки ему не удалось осуществить стыковку с беспилотным КК “Союз–2”. Ирония в том, что именно Береговой при этом был главным борцом против “засилья автоматов”; как бы, спрашивается, повел себя автомат на его месте?