Эта смерть – означала переход на новую стратегию – стратегию отказа СССР от пилотируемых полетов на Луну и изменение отношения людей к космосу.
О том, насколько силен оказался невроз, вызванный подавленной травмой от поражения в битве за Луну, остается только догадываться.
Мы не воспринимаем сейчас Луну как “Площадь Гагарина” – и у нас как не было, так и нет особых рациональных причин лететь туда сейчас.
Утрачен и политический смысл: какое уж тут “воссоединение с Луной”, когда даже и соседям-то мы не смогли объяснить, почему так долго прожили вместе.
Космос воспринимается уже не столько как статья национальной гордости, сколько как товар в нагрузку, вмененный населению налог, который не больно-то и хотелось платить. Советская власть плохо, неартистично воспользовалась кредитом доверия, который получила на завоевании космоса. Энтузиазм, поначалу искренний, перерождается в заорганизованный[73].
Резонансных, по-настоящему трогающих душу обывателей событий, связанных с космосом, становится все меньше, а курьезов – все больше.
Странным образом, 27 марта 1968 года на имя Гагарина в Звездный городок приходит письмо “от одной из американских нотариальных контор”. “В письме сообщалось, что созданное в США акционерное общество готово рассмотреть просьбу мистера Гагарина в случае, если он захочет приобрести земельный участок на Луне. Разумеется, ему, как первому космонавту, предоставляются льготы”. В те времена еще не было привычки сразу выбрасывать спам в корзину, поэтому офицер, распечатавший письмо, предложил тут же позвонить Гагарину и рассказать ему об этом предложении – “пусть посмеется”{38}. Он не знал, что к этому моменту Гагарин был уже мертв.
Глава 15
Господь сокрушает кедры
Гибель Гагарина вызвала колоссальный информационный и энергетический всплеск, “послесвечение” от которого наблюдается даже сегодня. Вы можете написать письмо в любую русскую газету и сообщить, что вам стала известна причина того, что произошло 27 марта 1968 года; ваше мнение опубликуют – даже если вы придете к выводу, что все дело в колдовстве; потому что редакторы, кем бы они ни были, к какому бы поколению ни принадлежали, тоже ощущают эту травму – спустя десятилетия. Общее количество свидетельств о жизни Гагарина – и версий того, что произошло с ним за 12 минут этого злосчастного полета, – сопоставимо. Одних описаний облачности в то утро хватило бы составителям сводок Гидрометцентра на год. “Катастрофа века”, эта смерть вписывается сразу в две парадигмы – мучающее нацию происшествие, не получившее объяснения (у американцев это убийство Кеннеди, у англичан – смерть Дианы, у шведов – убийство Пальме, у поляков, похоже, – Качиньский), и ранняя гибель национальной иконы (Цой, Джеймс Дин, Че Гевара, Монро, Бодров). Нация не просто пытается гальванизировать своего любимца, но и, косвенным образом, чувствует свою вину: “Почему не уберегли? Он ведь национальное достояние. Его надо было в золотое кресло посадить и не пускать никуда”{1}.
Смерть раньше естественно-биологического возраста была в кругу, где вращался Гагарин, скорее правилом, чем исключением; у него постоянно погибали друзья и знакомые, причем особенными, не похожими на обычные, смертями. Лучший друг Дергунов в Заполярье (разбился на мотоцикле). Товарищ по первому отряду Бондаренко (сгорел в сурдокамере). Генеральный конструктор и гагаринский сэнсэй Королев (зарезали на операции). Космонавт Комаров (сожгли заживо в спускаемом аппарате). Близкий друг, летчик Гарнаев (погиб в горящем вертолете). Наставник, парашютист-инструктор Никитин (столкнулся головой в воздухе с другим парашютистом). Неслетавший космонавт Нелюбов (бросился под поезд).
В 1968-м дошла очередь и до него.
Защитив в середине февраля 1968 года диплом, Гагарин сводил друзей во вращающийся – и в тот момент самый высокий в мире – ресторан с хорошо подходящим по тематике названием “Седьмое небо” – на верху Останкинской башни. Праздновать было что – вот только, как он сам однажды сформулировал с гениальным простодушием, – “Из ресторанов в космос не летают”{12}, и в тот момент это чувствовалось особенно: “Три года непрерывных неудач рассеяли нашу былую уверенность в успешном осуществлении каждого очередного полета в космос”{9}.
К стремительно распространяющемуся в профессиональной среде “пессимизму и унынию”{9} примешивалась личная тревога: вдова Королева говорит, что Гагарин был в феврале как “воспламеняющаяся спичка” и упомянул: “Надвигается скандал, но мне очень нужно отлетать 20 часов…”{18}. Похоже, окончание Академии им. Жуковского должно было принести ему еще и очередную должность и звание: начальника Центра подготовки космонавтов и генерала соответственно. Он уже прошел собеседование в ЦК – и, не обнаружив никаких изменений в своем статусе к уместной дате 23 февраля, положился на 12 апреля – “к седьмой годовщине полета. Еще торжественнее получится!”{19}. Валентин Гагарин полагает, что катастрофа планировалась злоумышленниками как раз потому, что “слишком много славы выпало на долю одного человека”; а теперь и должностей. “Хоронили его полковником, но фактически генеральская шинель у него висела на стуле. Весь генералитет считал его выскочкой, хотя, я думаю, просто завидовали ему”{20}.
73
Можно понять, почему слово “космонавт” в какой-то момент стало использоваться иронически и приобрело пейоративный оттенок. Сразу же после 12 апреля в СССР на предприятиях появились так называемые “космические” бригады: в них помимо обычных людей – Иванова, Петрова, Сидорова – числился один… “космонавт”, Гагарин, например; всего лишь по документам, естественно. Работники выполняют за это призрачное существо производственный план, после чего “заработанные” им реальные деньги перечисляются невесть куда, например в Фонд мира. Этот механизм отбора у населения денег (кому охота работать лишние полчаса в неделю – и отдавать эти деньги “на космос”) трудно даже назвать циничным – скорее уж иллюстрирующим значение фразеологизма “на голубом глазу”. Сам Гагарин, что любопытно, знал об этом и не протестовал – наоборот, попадая в поле деятельности своего фантомного двойника, благодарил рабочих за “почин”; так было, например, при посещении киевской фабрики “Киянка”{36}.
Поразительно, что смерть Гагарина не закрыла этот вопрос, а, напротив, усугубила его. Мертвые оказались даже удобнее. Валентин Гагарин – брат Юрия – описал в послесловии ко второму изданию своей книги вызывающий оторопь случай, когда, явившись на проходную Рязанского радиозавода, он обнаружил местную “молнию” – агитационную стенгазету, в которой сообщалось, что в марте 1973 года месячный заработок слесарей-сборщиков Гагарина, Серегина и Комарова составил 1000 рублей и эта сумма перечислена на текущий счет № 170039 Советского фонда мира. “Сложные чувства овладели сердцем Валентина Гагарина, когда он узнал все это”, – уклончиво сообщает комментатор; да уж, можно себе представить, что вы почувствуете, когда узнаете, что ваш пять лет назад похороненный брат работает на Рязанском радиозаводе. “В архиве завода хранится приказ № 360 по предприятию, где было сказано: «…поддерживая патриотический почин коллектива цеха № 8 и на основании решения общего собрания цеха, приказываю:
1. Записать в списки личного состава цеха № 8 слесарем-сборщиком Юрия Алексеевича Гагарина и Владимира Сергеевича Серегина. Бухгалтерии начисленную по нарядам на имя Ю. А. Гагарина и В. С. Серегина зарплату перечислять ежемесячно в Рязанское отделение Госбанка СССР на текущий счет № 170039».
Другим приказом в коллектив другого цеха, тоже слесарем-сборщиком, зачислялся космонавт Владимир Михайлович Комаров”{37}. “Советский космос” и связанные с ним нелепости, слишком откровенно напоминающие архаические ритуальные практики, часто давали поводы для сатирических высказываний, однако загробная жизнь компании космонавтов могла бы послужить сюжетом не то что даже для современной версии “Подпоручика Киже”, а для космических “Мертвых душ”.