История с гибелью Гагарина – искусительная тема не то что даже для читателя, а скорее для автора детективных романов: консилиум из Стига Ларссона, Ф. Д. Джеймс и Дэна Брауна был бы очень кстати. Здесь есть ненадежные свидетели. Есть неопровержимые по сути – и сомнительные по происхождению – доказательства. Есть множество скрытых интересов, каждый из которых тянет на мотив убийства. Есть закрытый если не коллектив, то корпорация, которая заинтересована не в раскрытии правды, а в сохранении прав и привилегий своих членов. Есть Большой Сюжет – о якобы существовавшем противостоянии Гагарина и партии, Гагарина и КГБ; сюжет, опирающийся на версию о том, что Гагарин, любимец Хрущева, протестовавший против из рук вон плохо организованного полета Комарова, стал при Брежневе кем-то вроде диссидента, который надоел генсеку до такой степени, что тот пытался убрать его с дороги[74]. Есть сведения о зловещих предзнаменованиях (за день до смерти Гагарина у них в доме ночью вдруг упала, разбив всякую мелочь, висевшая на стене картина Алексея Леонова) и странных, вопиющих о символическом истолковании, поступках главного героя – перед гибелью он точил ножи[75]{4}.
Есть, наконец, фактор второго человека – возможно, следует расследовать покушение на жизнь не Гагарина, а Серегина, а сам Гагарин – лишь “коллатеральный ущерб”, как сестра Лизавета в “Преступлении и наказании”.
При этом, не исключено, ближе всего к истине самая простая, почти “житейская” версия{6} случившегося: ошибка в пилотировании, недостаточная компетентность летчика Гагарина. Возможно, он просто был очень уставшим – и вообще в те месяцы, и именно в то утро в частности: есть сомнительное, противоречащее другим, но все же свидетельство, из которого явствует, что в ночь перед гибелью на отдых у него было три-четыре часа. Психологически, однако, версия об ошибке экипажа неприемлема: они просто шли – или пошли – на аэродром после уже выполненного задания, им было не до развлечений, они не могли уснуть по дороге. Вылет, из которого они возвращались, был “рутинным”, формальностью, Гагарину надо было просто получить галочку – чтобы сразу же, через десять минут, пересесть из учебного самолета в боевой и наконец, после восьмилетнего перерыва, слетать по-настоящему, в одиночку.
Да и, если они сами виноваты, – зачем засекретили результаты расследования?
Были ли у Гагарина – при всей симпатии, которую он к себе вызывал, – тайные недоброжелатели? Наверняка; даже и явные-то были. Конкуренты? Множество: товарищи по отряду тоже хотели летать, армейские и комсомольские чиновники – занимать должности и иметь доступ к распределению финансовых потоков. Завистники? Спрашиваете. Были ли причины у тех, кто отвечал за полеты, замалчивать подоплеку происшедшего и выгораживать подлинных виновников аварии? Еще как были.
Это ведь не просто ДТП в воздухе; это означает, что система ПВО – причем не где-то в Сибири или на Крайнем Севере, а рядом с Кремлем, на заднем дворе начальника ПВО Московского округа – два кольца ракетных комплексов, способных “проследить траекторию полета любого самолета на расстоянии сотен километров”{2}, оказалась не в состоянии отследить нахождение летающего объекта. Там, где все должно просматриваться насквозь, самолет “«потеряли» раньше, чем он разбился”{2} – и искали место падения четыре часа, словно он исчез на темной стороне Луны. Как могут не работать локаторы в районе, где одновременно, в одном и том же квадрате, на разных этажах, летает множество самолетов, прыгают парашютисты и парят метеозонды; ведь там может возникнуть мясорубка?
Она и возникла – точнее, должна была возникнуть – в среде генералитета, после того как выяснилось бы, что там творилось.
Разумеется, приступая к работе над книгой, автор воображал, что он, как персонаж детективов Стига Ларссона, еще раз, со свежей головой, заглянет под все камни и, дуракам везет, обнаружит, много лет спустя, нечто странное, такое, на что никто никогда не обращал внимания, – например, увидит в каком-нибудь клипе из “Голубого огонька” 1967–1968 годов, как Гагарин в ужасе отшатывается от, допустим, Леонова; или, расшифровав одну из известных цитат в его личных дневниках, выйдет через это на сюжет о диверсии. Подозрительных обстоятельств – и многообещающих деталей – так много, что можно склеить из них хоть второй самолет, хоть зенитную ракету, хоть Гарри Поттера на метле; в любом случае их достаточно для создания атмосферы саспенса – читая отчеты обо всей этой истории, вы из советского реалистического романа попадаете в филип-диковский; вы чувствуете, что происходит что-то не то. Сложно сказать, что именно изменилось, но что-то – изменилось: лица, расстановка мебели, интонации, “буквально все какое-то не такое”{12}.
74
“Наивный и чистый парень из Гжатска так и не научился ходить по мягким коврам кремлевских коридоров. Хлопать дверью в кабинете Д. Ф. Устинова, конечно, не надо было. Кремлевская чернь стала показывать на космонавта номер один пальцами и шипеть в его адрес шепотом, который был слышен везде. Это еще более распаляло Гагарина, делало его чужим среди своих, отдаляло от него даже близких друзей и товарищей. Дистанция между общественным положением космонавта номер один и его окружением увеличивалась год от года по обыденным, объективным и закономерным основаниям… остался один на один с чернью, как Пушкин”.