Шаром, если уж на то пошло, была только одна часть космического корабля – спускаемый аппарат; был еще и второй отсек – приборный: два соединенных основаниями усеченных конуса. Представьте себе небольшую, сплюснутую с полюсов, бетономешалку с большеразмерной сферической кабиной и без колес – вот на таком “корабле” летал Гагарин.
Старт ракеты – разного рода проверки оборудования – организован так, что космонавту приходится полтора-два часа сидеть закупоренным в капсуле и ждать собственно взлета; “только на закрытие люка и на отвод установщика и ферм требуется больше часа”{9}.
Пока его коллеги мучились с проверками, Королев по радиосвязи развлекал Гагарина – пока еще “Юру”, но очень скоро тому предстояло превратиться в “Кедра”. “Позывной выбирался из двух условий: 1) слово должно быть четкое, звучное; 2) оно не должно входить в лексикон переговоров с Землей. Поэтому не может быть позывного «Пульт» или «Горизонт»”{7} – но могут быть “Орел” (как у Титова через полгода), “Беркут”, “Сокол”, “Чайка” и т. п.; на Гагарине арборетум закончился и “пошла орнитологическая серия”{7}.
Они (Королев был “Заря”: Я “Заря”. Юра, как дела? Прием. – Как учили. Все нормально, все хорошо{15}.) обсудили с Гагариным перспективу совместного пения после полета и репертуар – в частности, шлягер того года, песни “Ландыши”, которую тут же переделали на что-то вроде
Интересны, конечно, не только документально зафиксированные реакции Гагарина, но и “психология”: болтая с Королевым и инженерами – о чем он на самом деле думал? О – таки – вечности? О коммунизме (влепил ведь про коммунизм в частном предполетном письме жене, когда писал о детях, – “вырасти людей достойных нового общества – коммунизма”, никто его за язык не тянул)? О том, что случится с дочерьми, если он не вернется? О том, что уже завтра сможет купить себе “Волгу”? О том, как будет развлекаться на седьмой, например, день полета – если тормозная установка не сработает, за атмосферу корабль так и не зацепится, а запас еды, воды и кислорода – закончится? Или он был такой человек, что ни о чем особенном даже и не задумывался: приказали – надо выполнять: “как учили”? Или же просто, как гоголевский Селифан, долго почесывал у себя рукою в затылке? “Бог весть, не угадаешь. Многое разное значит у русского народа почесыванье в затылке”. Скорее всего, ему просто было ужасно страшно. Представьте себе, что вас через полтора часа временно аннигилируют, чтобы переправить в будущее на машине времени. Да, с собачками такое уже делали, и некоторые вроде вернулись такими же, как были – вроде; но ведь у них не спросишь. А вот маршал Неделин решил посидеть на табуретке недалеко от ракеты, точно такой же, – и что с ним произошло? Гагарин пришел и улегся внутри ракеты.
Наконец настал исторический момент – и “Заря” объявила “Подъем”, а “Кедр” – с пульсом 150, услышав, как разводятся фермы, почувствовав, как ракета принялась покачиваться{24}, “напрягся, весь подобрался, как кот, готовый к прыжку”{7}, и, когда она, наконец, оторвалась, – сам перерезал красную ленточку: “Поехали-и!”{50}[28].
В какой-то момент корабль разделился с ракетой-носителем – и вышел на околоземную орбиту.
Оставим сейчас на минуту в покое основную тему (знаете-каким-он-парнем-был) и подумаем про другое: знаете-что-этому-парню-там-грозило?
Мы даже не станем рассматривать пресловутый “кирпич на голову” (притом что в космосе никакого кирпича не надо – в корабль, летящий на скорости 28 тысяч км/час, врезается однограммовый метеорит – который тоже не просто болтается посреди нигде, а движется, например, еще быстрее, происходит микровзрыв – и возникает дыра метр в диаметре; это если однограммовый; и в этом сценарии нет ничего слишком невероятного).
Ну вот, например, пожар на борту. Многим это предположение покажется нелепостью (ну с какой стати вдруг пожар: что он, с сигаретой в руке там, что ли, заснет?), однако тут надо понимать, что никто ведь не знал, как именно поведут себя электроприборы в невесомости, не начнут ли искрить – а учитывая размеры помещения и возможную закислороженность среды – это означало взрыв и, по сути, переход тела в молекулярное состояние.
28
“Поехали” – и последовательность букв, и фрагмент аудиозаписи гагаринского голоса, где слышны его просодические особенности, в частности, долгота и открытость гласных – превратилось в объект нематериального культурного наследия человечества, который, к счастью, не нуждается в защите ЮНЕСКО, поскольку не подвергается никаким видимым угрозам исчезновения и используется довольно крупными языковыми коллективами как слово-шибболет: пароль, по которому свои узнают своих.
В России негласно распространено представление о том, что это текст, с которым русский народ гарантированно войдет в “книгу истории человечества”.
Копирайт на это слово приписывали себе несколько гагаринских инструкторов периода его полетов в Оренбурге и Заполярье: так, Ядкар Акбулатов заявлял, будто Гагарин сам признавался ему потом: “Вы всегда, как летать в зону, на пилотаж, меня поднимали на большую высоту, на 12 тысяч метров, тоже ведь страшновато, вы всегда с такой простотой: «поехали», как будто на телеге. Такое вдохновение дает, уверенность, что прекрасно все – ну я и сказал на старте перед пуском”.
Любительские этнолингвистические анализы феномена “поехали” обычно выявляют сугубо национальные – классовые, крестьянские – лейкоциты в крови Гагарина, которые трактуются импрессионистически: “Так проявились и его доброе, душевное отношение к ракете, как к умному, живому существу, и его открытое сердце. Поехали! Так в старину обращались к любимому коню”.
Также существуют “постмодернистские” экзегезы этого текста – в частности, версия о том, что “«Ну, поехали» на самом деле цитата из Диккенса, точнее реплики попугая, сказавшего «Ну, поехали» в момент, когда кошка тянула его из клетки”.