Давление было “словно и в космос не летал” (“– А может, и правда не летал?”{52}, зловеще пошутил Гагарин, словно предчувствуя купание в океане не только человеческого обожания, но и недоверия) – но по дороге пульс космонавта несколько раз учащался. К самолету в Энгельсе им пришлось прорываться чуть ли не с боем; чтобы просто разглядеть Гагарина в “человеческом море”{16}, фотограф вынужден был забираться на столб; потом это море опрокинуло заграждения аэродрома и хлынуло на пассажирскую стоянку{42}.
В Куйбышеве космонавта встретили Каманин и Титов, а затем прилетел и Королев. Когда, после трогательных объятий, речь зашла о намерении Гагарина отразить в отчете о 108 минутах наличие чрезвычайной ситуации, Королев якобы дал понять, что не советует ему предавать это гласности – потому как “это нанесет огромный ущерб великому делу освоения космоса, в которое вожди поверили далеко не сразу, а лишь после титанических усилий сотен тысяч участников работ. Так как навсегда подорвет доверие партии и правительства к нашей космонавтике. И, прежде всего, к нам, создателям космической техники. Иными словами – в нашу с тобой, Юра, способность ее осваивать во славу Отечества”. Получив твердое обещание “любой ценой докопаться до причины возникшей в твоем полете неполадки и о принятых мерах доложить лично”, Гагарин успокоился – и остановился на формулировке: “Полет прошел нормально, техника работала отлично”{11}.
“Карантин” продолжался всего пару суток. За это время Гагарина вдоль и поперек исследовали медики, он много играл в бильярд[32], раз-другой примерял сшитый на заказ за несколько часов парадный мундир пошива местного военного ателье, прокатился на катере по Волге с заездом на остров, где – опровергнув мнения об утрате после полета физической формы – продемонстрировал на турнике исполнение “солнышка”{61} и поучаствовал в пикнике, который сложно назвать импровизированным (отдыхающие привезли с собой “…пакет с бутербродами, ящик с минералкой и две-три бутылки водки”{60}). “На обратном пути Гагарину предложили управлять катером, смеялись, что катер – не ракета, а Волга – не космос”{60}.
Проветрив голову, Гагарин принялся репетировать: Каманин изображал Хрущева, Гагарин тараторил рапорт – сначала излишне поспешно, но затем ему удалось найти баланс ритма, громкости и тембра. Возможно, успеху поспособствовали не только природный талант и режиссер, но и реквизит – потому что в числе прочих бонусов Гагарину удалось обзавестись новой майорской шинелью – некоего Анатолия Васильевича Кириллова{63}, который заказал ее индпошив еще в марте, но при попытке получить готовую продукцию в ателье выяснил, что оплаченное им обмундирование реквизировано в пользу первого космонавта СССР – уже отбывшего в Москву, на торжественную встречу.
Глава 10
Приданое
Евангелие часто используют в качестве подкидной доски, на которую ложатся карты гагаринской биографии; палехские искусники, намалевавшие в 1980-е годы серию в высшей степени китчевых лаковых икон с Гагариным, очень точно, повторимся, выразили “народные” представления о подлинном статусе Гагарина, смысле его жизненного пути и важности “двенадцатого апреля” для формирования новой коллективной идентичности.
Въезд Гагарина в Москву 14 апреля 1961 года – не менее важный эпизод для этого нарратива, чем известный сюжет “Вход Господень в Иерусалим” для Евангелия. Как и в мифе-первоисточнике, то был миг наивысшего триумфа – официальное признание миссии; волна обрушившегося на Гагарина социального успеха в этот день стала для него самой высокой в его жизни.
Государство продемонстрировало массам человека, при жизни узревшего космический рай, – и одновременно способность социалистического строя воскрешать своих лазарей, отправленных в бездонную тьму космоса. Каким бы воинствующим атеистом ни был Хрущев[33], возможно, интуитивно он чувствовал сакральные обертоны события – и распорядился декорировать сцену соответствующим образом. Гагарину был предоставлен лучший из имеющихся “белых ослов” – светлый кабриолет ЗИЛ–11B (многие думают, что это “чайка”, однако это – НЕ “чайка”), увитый – в России вечно не оказывается под рукой порядочной пальмовой ветви – гирляндами цветов.
День начался с того, что дикторы по радио, подпустив в голоса колокольно-торжественных нот, провозглашали: “Сегодня третий день космической эры!” 14-го же апреля достигли пика экзальтации газеты, которые тоже избегали называть дату обычным порядком; первые полосы представляют собой настоящий музей, в котором собраны самые экстравагантные образцы аллилуйной литературы:
32
“Космонавт № 1 легко и крепко держал кий, обладал правильным кистевым упором, основным техническим элементом бильярдной игры. Хорошо знал, когда применить тот или иной упор: открытый, закрытый, V-образный, для наката или оттяжки, на поручне, при ударе по битку, стоящему вплотную к борту, для удара через шар и два шара. Умел наносить удар левой рукой, а при необходимости и правой из-за спины. Одним словом, лобовой удар, бортовой контртуш, накат, остановку, плоский удар, прокатку вместо резки – все эти и многие другие премудрости игры Юрий Алексеевич познал еще курсантом авиационного училища в Оренбурге. И как каждый офицер, при удобном случае любил погонять шары”.
33
Апрельский полет вошел в резонанс с усилившейся в 1960-е – в рамках большого процесса десталинизации – атеистической кампанией, и Хрущев без колебаний воспользовался Гагариным как молотком, чтобы забить последний гвоздь в гроб религиозных предрассудков.
Видимо, для того, чтобы “церковники” на всю жизнь запомнили нанесенный им “сокрушительный удар”{13}, на банкет в Кремле 14 апреля 1961 года пригласили патриарха Алексия I со свитой, и если сам Гагарин придрейфовал к нему исключительно ради светской беседы о природе вещей и фотографии на память, то Анна Тимофеевна, наплевав на то, что Хрущев только что особо отметил значение полета ее сына для атеистической пропаганды, подошла за благословением{37}. Что касается блицдискуссии патриарха с летчиком-космонавтом, то она по большей части касалась такого аспекта полета, как невесомость: “Патриарх заметил, что тело, подчиняясь законам физики, грубо говоря, болталось в пространстве, а душа, не подчиняющаяся никаким материальным законам, оставалась на месте”{37}. Гагарин, даром что крещеный, похоже, не принял эти соображения слишком всерьез и никогда их сам не транслировал – а наоборот, много раз уверял впоследствии, что, “облетев всю небесную канцелярию”, он “никого не встретил – ни всемогущего, ни архангела Гавриила, ни ангелов небесных. Выходит, небо-то чистое!”{21} “В потоках писем, идущих ко мне, я с удовлетворением читал признания, в которых верующие под впечатлением достижений науки отрекались от бога, соглашались с тем, что бога нет и все связанное с его именем – выдумка и чепуха”{13}.