Словно гигантского портрета на Историческом было недостаточно, “у центра Красной площади, на Лобном месте, декораторы соорудили устремленную ввысь 22-метровую космическую ракету”{22}.
Оказавшись рядом с Гагариным на трибуне мавзолея, Хрущев опять не стал мелочиться: “Если имя Колумба, который пересек Атлантический океан и открыл Америку, живет в веках, то что можно сказать о нашем замечательном герое товарище Гагарине, который проник в космос, облетел весь земной шар и благополучно вернулся на Землю. Имя его будет бессмертно в истории человечества. <…> Теперь можно, как говорится, и потрогать человека, который вернулся прямо с неба”{21}. Речь Гагарина в целом оказалась менее выразительной, но зато запала в сердца благодаря удачному началу: “Родные мои соотечественники!”[37]{21}.
Где-то внизу, в двухсоттысячном человеческом мальстреме, притулился и Королев с женой – но разглядеть их Гагарин, конечно, не сумел. “На площади, – отмечал один из иностранных корреспондентов, – так много людей, что женщины тянут вверх руки с пудреницами и пытаются сквозь эти самодельные перископы увидеть того, ради кого они пришли сюда, – хотя бы в маленьком зеркальце”{47}.
После речей мимо трибуны повалили люди – причем шли не колоннами, как “маршируют” на демонстрациях 1 мая и 7 ноября, а “гуляючи”, необычной “неорганизованной толпой”. В руках они держали самодельные плакаты: “Ура, мы первые!”, “Чур, я второй!”{15}, “Могём!”, “Фантастично!”, “Бесконечно рады!”, “Даешь космос!”, “Космос наш!”{21}, “Юра, ты молоток!”, “Все там будем!”{6}, “Нашему Юрке слава!”{11}.
Некоторые описывают эту “самодеятельность” как свидетельство наступления момента уникального единения народа и государства. Но возможно, то был период, когда “космический нарратив” вдруг, на некоторое время, перешел в общественную собственность, – и государство просто вынуждено было смириться с тем, что “космос”, в смысле: космическая повестка – теперь общая. Иллюстрацией этого явления стала хрипота диктора Левитана, который 12 апреля столько раз за день объявил сообщение ТАСС, что под вечер потерял голос, что и было зафиксировано в тосте ракетчиков: “Ракета улетела, налей еще стакан, и пусть теперь охрипнет товарищ Левитан!”{5}. Левитан, представляющий государство, не справился с “феноменом Гагарина”, он оказался слишком широк даже для него; а вот народ, “я/мы” – справимся; вот что значил этот шутливый тост. Показателен в этом смысле и случай, зафиксированный одним ленинградским мемуаристом: Александровская колонна на Дворцовой площади оказалась “покрытой надписями в честь Гагарина до такой высоты, что ума было нельзя приложить: кто и как туда мог забраться? Но все только мирно покачивали головами, даже милиция” – и обсуждая друг с другом инцидент, пришли к следующим выводам: “Вот это нарушили так нарушили, товарищ старший лейтенант, а?!” – “Сегодня пусть, товарищ Круглов! Сегодня Гагарин уж до того нарушил – на все века…”{24}. Гагарин, таким образом, на короткий момент легитимировал право граждан нарушать монополию государства на “объявление чрезвычайного положения” и составление иерархии событий. Это означает, что полет краткосрочно изменил жизнь не только военных, инженеров и политиков, но и общества в целом. Момент, потенциально опасный для властей, – так же, как стихийное, “народное”, чреватое созданием альтернативного исторического нарратива, празднование Дня Победы; и поэтому впоследствии “космическая повестка” – и фигура Гагарина – была вновь перехвачена государством, ре-национализирована, чтобы превратиться в “официальную” пропаганду, под полным контролем разного рода администраций.
“Само празднование началось примерно с 11 утра – юноши и девушки 15–17 лет танцевали на улицах, кричали и маршировали. Затем на грузовиках стали подвозить еще людей, и пешком они тоже прибывали – и задолго до начала площадь оказалась заполнена толпой”. Опрошенной корреспондентом Los Angeles Times иностранной студентке-туристке Арлен О’Коннелл, умудрившейся 14 апреля 1961 года оказаться в Москве, удалось точно подметить неоднородность реакции населения на полет – и выявить часть общества, которая воспринимала себя как целевую аудиторию Гагарина – и стала его социальной базой: “Подлинный энтузиазм проявляли юноши и девушки и образованная часть населения”{25}, тогда как “крестьяне, а также люди пожилые и необразованные” не обращали на парад внимания и “попросту занимались своими делами так, как будто ничего и не происходит”. “Похоже, они не вполне в состоянии уловить, в чем, собственно, состоит значимость полета”{25}.
37
Слышный на многих сохранившихся записях голос Юрия Гагарина – особый фонетический деликатес, поначалу очень непривычный. Он более высокий, чем, предполагается, может быть у харизматичного героя-летчика; гораздо ближе к высокому лирическому тенору, на манер Ивана Козловского, чем, допустим, к бас-баритону. Не то что “немужественный” – а именно что “звонкий”, “задорно-комсомольский”, мальчишеский; с таким голосом хорошо изображать Вольку Костылькова в радиопостановках по “Хоттабычу”. Раз уж зашла речь об особенностях гагаринской речи, то можно заметить, что в его выговоре слышен некий легкий дефект: что-то не то со звуком “л” – он скорее ближе к европейскому “l”. При этом необычном тембре и фонетике существенно, что этот голос всегда звучит очень “приветливо”; чувствуется, что его обладатель все время пытается транслировать собеседнику доброжелательное отношение; вообще, есть огромная разница между просмотром и прослушиванием гагаринских записей: когда видишь, как он все время улыбается, всякое ощущение странности его голоса пропадает; ни на какие “дефекты” просто не обращаешь внимания.
В целом “взрослый” Гагарин – а после тридцати в иной день так и постарше своих лет выглядевший – удивительным образом сохранил способность оставаться похожим на подростка, юношу, ребенка: его улыбка, голос, манеры, юмор, розыгрыши – все это сигнализировало о его “детскости”. Видимо, неотения Гагарина (ни у Титова, ни у Леонова, ни у Терешковой ничего подобного не наблюдалось) была одним из важных факторов, благодаря которым ему удалось стать зачинщиком космической социальной эпидемии. Не случайно в коллективном сознании людей космос и детство некоторым образом связаны: “Будьте как дети, ибо их есть Царствие Небесное”. Небесное, вот именно; космос, рай; соответственно, покорение космоса есть что-то вроде крестового похода детей. У “малых сих” получится сделать то, что не выходит у взрослых (отсюда популярные в СССР фильмы про детей, летящих в космос, – “Москва – Кассиопея”, “Большое космическое путешествие” – где идее о том, что космос завоюют дети, дается научное объяснение: далеко лететь, уже-взрослые просто умрут по дороге, а дети – успеют вернуться). Следующими после Гагарина – квазиребенка – должны были полететь дети настоящие. Любопытно, что в старости Гагарин собирался – хотя, разумеется, это опять одна из его шуточек – стать начальником детского Байконура. “А в шестьдесят лет перенесу вторичное, а может, третичное заболевание свинкой и стану заведовать стартовой площадкой Байконур. Тогда Байконур будет пионерским космодромом, как есть сейчас пионерская железная дорога, пионерское пароходство… Я буду строго следить, чтобы ваши внуки не катались на ракетах без очереди… И пусть они только не послушаются пионера освоения космоса… Вот так, в таком плане, в таком разрезе, как говорит Райкин”.