Итак, до тридцатого декабря Цицерон ничего не знал о законопроекте. В этот день вновь избранные трибуны вступили в. должность, и Рулл, трибун, с которым мы договорились заранее, представил наши предложения на народном собрании и выставил на форуме текст сорока статей законопроекта. Цицерон тут же переписал их и без колебаний решил помешать принятию законопроекта, так как он был «революционным».
Как только он вступил в должность, а произошло это первого января, Цицерон выступил в сенате с жестокой критикой предложений Рулла, как всегда играя на частично обоснованных, а частично и нет страхах реакционных кругов Рима. Чуть позже он выступил на народном собрании, где говорил совсем другими словами, хотя и они достигли цели. Цицерон представил себя «народным» консулом, чьим стремлением была лишь защита интересов простых граждан. Ему удалось внести сумятицу в головы слушающих и вызвать их подозрения, неправильно трактуя сложные для понимания статьи законопроекта. В конце концов Цицерон смог найти трибуна, готового наложить вето на предложения Рулла.
Красс в основном из-за безумной боязни Помпея расценил это как серьёзнейшее поражение. Я признал неудачу, но отнёсся к ней с меньшим трагизмом. Постепенно передо мной начала вырисовываться, хотя и не очень ясно, правильная картина расстановки политических сил в последующие годы. Я понимал, что большинство сената в своей поддержке Цицерона руководствовалось неприятием каких-либо изменений, или, как они сказали бы об этом, революции. И всё же изменения, или революция, были необходимы. Меры, предложенные Руллом, были хороши сами по себе: они должны поднять уровень жизни и сделать более стабильной экономику. Но эти меры были необходимы и по другой причине. Когда люди Помпея вернутся с Востока, им потребуется земля, а если землевладельцы и торговцы будут по-прежнему препятствовать проведению необходимого законодательства, широкомасштабное распределение земли будет невозможно. Несомненно, Помпей, если верить опасениям Красса, захочет силой заставить сенат осуществить его волю, а сил у него было достаточно, хотя мне не очень верилось в то, что Помпей сможет или захочет становиться ещё одним Суллой. И всё же если Помпей не станет диктатором и не получит от сената земли, удовлетворить свою армию и сохранить собственное положение он сможет лишь одним способом: обратившись к народу, как он однажды уже сделал во время войны с пиратами и Митридатом. Если представить, что моё влияние будет усиливаться, как и в предшествующие годы, можно легко предположить, что Помпею понадобится моя помощь, а может быть, как это однажды уже случилось, и помощь Красса. Но чтобы возникла такая ситуация, во-первых, было необходимо, чтобы Помпей совсем не получал поддержки в сенате, а во-вторых, чтобы оппозиция сенату со стороны народа была очень сильна и этот народ знал, кем на самом деле являются сенатские лидеры.
В год консульства Цицерона я собирался выдвинуть свою кандидатуру на должность претора и был уверен в том, что получу её. Я уже продумывал ряд популярных мер, которые упрочили бы положение моей партии, когда умер великий понтифик, старый Метелл Пий, и мне представилась возможность предпринять кое-что гораздо более эффективное. Вопреки традициям и ко всеобщему изумлению, я решил выдвинуть собственную кандидатуру на освободившееся место.
Думаю, что это был один из самых дерзких моих поступков. Я, конечно, многое мог получить, но с таким же успехом мог бы всё потерять. Хотя в какой-то мере я рассчитывал на собственные качества, однако хорошо знал, что огромные расходы неминуемы, а если я проиграю на выборах, то не только окажусь в глупейшем положении, но и буду всецело зависеть от милости кредиторов, которые наверняка захотят рассчитаться со мной. Тогда мне придётся покинуть Рим и оставить надежды на пост претора. Это будет означать, что в будущем я не смогу стать управляющим провинцией, военачальником, а значит, и консулом. Всем этим я рисковал ради благородного титула и ослепительного успеха. Мой поступок был начисто лишён благоразумия, так как в случае поражения я бы потерял абсолютно всё, а в случае успеха всё равно остался бы очень далеко от вершин власти. Однако уже тогда я понимал, что то, что кажется неблагоразумным, может оказаться важным тактическим ходом. Наибольшие результаты всегда приносят неожиданные и невероятные поступки.
Самым невероятным для большинства людей было то, что я рискнул выдвинуть своё имя на самый высокий пост в религиозной иерархии. Мне ещё не было сорока, и я даже не был избран на должность претора, а по традиции верховный понтифик может избираться лишь из числа наиболее выдающихся государственных деятелей, которые к тому же уже побывали на высоких постах в государстве. Поэтому моими соперниками были Катул, лидер сената, бывший консулом во время восстания Лепида, и Сервилий Ватий, под командованием которого я сражался в Киликии и кто после побед над исаврами[54] получил право триумфа и титул «Исаврик». С такими соперниками у меня не было бы ни малейшего шанса победить, если бы выборы проводились так, как было установлено Суллой. Он издал закон, лишающий народ древнего права выбирать великого понтифика. Это право впредь имели лишь пятнадцать членов коллегии понтификов. Разумеется, они бы выбрали или Катула, или Исаврика, и, когда я, сам член коллегии, выдвинул свою кандидатуру, мой поступок сочли за смешную и довольно глупую саморекламу.
54