Старик встал, зажег свечу и начал молиться.
— Господи! Ты видишь мою беду? Уж коли я перед тобой ненароком согрешил, то смилуйся над твоими рабами, которые останутся после меня.
По лицу его катились слезы, а он все шептал и шептал слова молитвы.
Сели за стол. Но есть никому не хотелось. С того дня, как Станко ушел в лес, еще никто не съел вкусного куска. Печаль, словно осенний туман, окутала дом.
Поужинав, все пошли спать, лишь двое стариков остались у очага. Им не спалось. Их старые веки теперь раздружились со сном.
Долго сидели они в молчании. Снаружи гулял ветер, гоняя по двору листья. Огонь в очаге затухал.
— Где ты сейчас, родимый? — простонала Петра. — На дворе ветер, а у тебя нет даже плохонького одеяла!
— Молчи, Петра, — сказал Алекса.
— Я и так все молчу! Но сердце-то у меня не каменное! Что ж, мне и думать нельзя о своем сыне, нельзя думать о нем, сердечном? Ты мне и это хочешь запретить?
— Нет, я не…
— Тогда не говори так! Пятьдесят лет я тебе жена. Я была твоей тенью, из воли твоей не выходила. Но ежели ты запретишь мне вспоминать свое дитя, то я не покорюсь. Мне он дороже жизни! Бог дал мне других детей, они живы и здоровы, но с ним-то меня разлучили. Он, такой ласковый, такой добрый, бродит сейчас по лесу, и негде ему голову приклонить. И мне еще не плакать! Все глаза свои выплачу!
Алекса молчал. В глубине души он тоже тосковал по сыну.
— Он не вор! Нет! Голову дам на отсечение, что он никогда ни у кого и соломинки не взял!
— А как же тогда? — робко спросил Алекса.
— «Как, как»! Разве нет дурных людей? Разве не могли подбросить эти деньги?
— Да, горько нам… Прокляли наш дом! Все, кому не лень, плюют на него. Даже Сима… Сима бегом бежит мимо моего дома. Тяжко мне.
И старики снова понурили головы.
Слез уже не было. Застывшими глазами уставились они на холодную золу в очаге. А на улице занимался день…
Три месяца прошли в горе и печали. Каждый новый день ничем не отличался от предыдущего. Алекса уже не пытался разговаривать с людьми, не ходил на сходки и в церковь, сторонился даже малых детей.
Наступила осень. Сыпал мелкий осенний дождь. У снохи Мары разболелся ребенок. Он был самый младший из детей, любимец всей семьи.
Ребенок метался в жару и бредил. Трое суток Алекса и Петра провели у постели больного внука. На четвертый день ребенку стало совсем худо. Он дышал, как мышонок.
— Позовем священника, чтоб прочел молитву, — предложила Петра.
— Позовем, позовем! Я сам схожу.
Алекса надел гунь и отправился за священником.
Отец Милое был у себя во дворе. Алекса поздоровался с ним.
— Благослови, батюшка! — попросил он и, по обычаю, подошел к его руке.
Священник отдернул руку.
— Бог благословит тебя! Что тебе надо?
У Алексы перехватило дыхание. Слова не шли с языка. С большим трудом он проговорил:
— Батюшка, внук у меня расхворался. И… вот я и пришел за тобой. Прочти молитву.
— Ладно, приду! — сухо сказал священник.
И, убитый горем, сломленный, уничтоженный, Алекса отвернулся от священника, который и не пытался его задержать.
«Неужто и он? Неужто добрый отец Милое тоже возненавидел меня? Неужто и он морщится при встрече со мной? О, милостивый творец! Ты знаешь мою душу, ты знаешь, что я ни в чем не виноват! За что же так мучаешь меня? Почему не отберешь у меня эту черную жизнь?»
Пришел священник. Он переступил порог и поздоровался.
— Кому нужна моя молитва?
— Вон, в горнице, ребенок…
Священник кончил читать молитву и поднес крест к губам ребенка, потом снял епитрахиль и надел шапку.
Алекса взял кошелек, вынул золотой дукат и протянул его священнику.
— Батюшка, вот плата.
Священник оглядел монету.
— Это дукат?
— Да.
— За молитву цванцик[18].
— А я даю тебе дукат. Твоя молитва поможет внуку.
— Бог ему поможет, — твердо сказал священник.
— Возьми, батюшка, да благословит тебя господь.
Священник отрицательно покачал головой.
— У меня нет мелочи, — печально промолвил Алекса.
Священник дал ему сдачу:
— Не хочу быть в долгу.
Алекса похолодел.
— Садись, батюшка! — сказал он, собрав все силы. — Дай, сношенька, немного…
Слово застряло в горле от ледяного взгляда священника.
— Не хочу! — наотрез отказался он и пошел без оглядки прочь…
Алекса стоял точно окаменелый. Он не мог ни говорить, ни думать. Это был гром, убивший в нем все живое.
Больного ребенка оставили в покое. В голове у Алексы закружились какие-то бредовые мысли.